Последняя комната – 18

Глава 18

Остановив свою “Волгу” на небольшой заснеженной площадке рядом с общежитием, Николай не стал сигналить, вызывая Алексея, а предложил Ольге обговорить хотя бы приблизительный план на сегодняшний день. Всю дорогу сюда они вспоминали свой прошлый визит, а поговорить о дальнейших действиях не успели. Наконец, Николай несколько раз просигналил. Алексей появился в дверях, когда часы показывали почти одиннадцать. Направляясь к машине мимо кривобокой скамейки возле входа в общежитие, он парой фраз перекинулся с двумя карикатурного вида пьяными мужиками, сидевшими привалившись друг к другу. Каждый из них использовал товарища в качестве точки опоры. Лица выражали крайнюю степень блаженства.

– Как мало, оказывается, людям надо для счастья, – кивнув на парочку, сказал Ольге Николай.

Лёшка всё так же был одет в лёгкую болоньевую курточку, без шапки, но на ногах – стоптанные зимние ботинки, явно большего, чем нужно размера.

Николай, перегнувшись, открыл заднюю дверь, и паренёк, почти не наклоняя головы, забрался в машину

– Чего разбибикался? – Вместо приветствия недовольно пробурчал он, – весь дом перебудили.

– Ну, извини. Не хотели в одиннадцать утра никого будить. Так получилось. Больше не будем, – наперебой стали оправдываться Николай с Ольгой, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

– Друзья твои или соседи? – Спросил Николай, кивая головой в сторону пьяных на скамейке.

– И друзья, и соседи, – ответил Лёшка. – Ишь, с утра “утомлённые “Солнцедаром”.

– Чем, чем? – Не поняла Ольга.

– Ты не застала, – рассмеялся Николай, – было в шестидесятые такое вино за 92 копейки – плодово-ягодное, “Солнцедар” называлось, или в народе – “Гнилушка”.

– Понятно, – сказала Ольга и обратилась к Алексею. – Как дедушка себя чувствует, поправился?

– Нормально чувствует. Вчера на радостях целый день со своей бабой паточную пил.

– Это что за “паточная” такая? – Поинтересовался Николай.

– Самогон из патоки, – опережая Алексея, ответила Ольга.

– В очередной раз, дорогая, поражён широтой твоих знаний и интересов, – изобразив удивление, сказал Николай.

– Во как, – дорогая! А я думал – вы вроде родственники, – заметил Лёшка, вновь показывая, что он хоть и двоечник, но соображает достаточно проворно.

– Родственники тоже могут быть дороги друг другу, – ответил Николай и тут же перевёл разговор на другую тему. – Не рано мы к деду-то нагрянем, если он вчера банкет устроил?

– Может рано, а может уже и оклемался. Главное, чтобы на опохмел что-нибудь осталось после вчерашнего, – со знанием дела рассуждал парнишка.

– Не боись, – заверил Алексея Николай, – у нас всё предусмотрено. – С этими словами он взял с заднего сиденья один из пакетов и достал из него две бутылки водки.

– У, дорогущая… – Уважительно протянул Алексей.

– А я и не поняла, зачем мужчина в гастроном бегал, – вставила Ольга.

– Во-первых, не в гастроном, а в сетевой магазин, супермаркет. И вообще, плохо вы, женщины, о нас, мужчинах, думаете. Я вовсе не за этим ходил, вернее, не только за этим.

– Ну, что, пошли уже, – с нетерпением предложил паренёк.

– Подожди, Алексей, у меня к тебе большая просьба, – обратился Николай. – Мы с Ольгой очень благодарны тебе за помощь и хотели бы в знак признательности небольшой подарок сделать. Будь другом, не откажись принять.

Всю эту тираду Николай заранее продумал, поскольку за время их знакомства заметил в этом шалопае и достаточное самолюбие, вернее, самоуважение, и немалую гордость. С такими людьми, пусть и маленькими, никогда не знаешь, чем ты их можешь задеть или обидеть.

Закончив говорить, он достал из второго пакета темно-синюю “Аляску” с меховой подкладкой и опушкой по капюшону.

– На улице холодно, а путь у нас неблизкий, так что надевай прямо сейчас, – предложил Николай, протягивая куртку Алексею. – Там ещё шапка вязаная в кармане, – уточнил он.

Паренёк, сбитый с толку таким неожиданным вниманием и заботой, прямо не знал, что сказать и как поступить. Но видно было по всему, что подарок ему понравился. Он, наверное, даже не подумал, что теперь не будет мерзнуть от холода, а будет в тепле, просто сама вещь, дорогая и красивая, произвела на него впечатление.

– Спасибо, конечно, надену, – выдавил из себя мальчуган, вдруг широко улыбнувшись.

Только теперь Николай заметил, что Ольга сидит, отвернувшись к боковому окну, и молчит.

– Ты чего, Ольга? Что случилось? – Взяв её за плечо, тихо спросил Николай.

– Ничего, всё нормально, – ответила она и продолжила, – наверное, рано мне ещё матерью становиться.

– Ну, что ты, что ты, – начал успокаивать её Николай, сожалея, что не обговорил свой поступок с ней заранее. Затем шутливым тоном он поинтересовался:

– А что, уже есть какие-то симптомы?

– Ну, что ты, дурачок, не так быстро, а вообще-то… – Тоже шуткой закончила она.

Тут только они вспомнили, что не одни в салоне.

Но Алексею было не до них. Он не прислушивался к разговору взрослых, полностью поглощённый изучением обновки. Наконец, они решили, что пора отправляться в путь.

– На машине в деревню не проехать. Вернее, можно проехать, но это крюк будет километров пятнадцать. Нормальные люди пешком ходят. Это с километр будет, – авторитетно заявил Алексей. – Если ещё не передумали, то пошли.

Все трое вылезли из тёплого автомобиля, и Николай с Ольгой сразу почувствовали, что здесь, на природе, заметно холоднее, чем в городе. Хотя проехали они от столицы почти сто километров на юг. Паренёк махнул рукой в сторону видневшихся над крышами домов верхушек сосен и бросил короткое: “Нам туда”. Быстрым шагом он двинулся в указанном им самим направлении. Гости последовали за ним под аккомпанемент “Катюши”, которую нестройными голосами затянула парочка “утомленных Солнцедаром”.

Метров через двести улица, по которой они шли, обрывалась. За последними частными домами следовала густая, но не широкая полоса сосен и елей, а сразу за ними всё обрывалась в прямом смысле этого слова. То есть, там был настоящий обрыв. Внизу простиралось широкое и ровное как стол, заснеженное поле. На противоположном краю его угадывалась неширокая речушка с пешеходным мостиком. И, наконец, на невысокой возвышенности виднелись два десятка изб. Вся эта картина едва просматривалась в лёгком, непонятного происхождения, тумане. Спуститься вниз, к полю, можно было по деревянной лестнице, сделанной, наверное, очень давно и потерявшей значительную часть ступеней.

Под предупреждающие возгласы Алексея, спускавшегося первым, Николай с Ольгой, держась за руки и помогая друг другу, не без труда достигли твёрдой земли. Немного отдышавшись, они гуськом, один за другим, начали пересекать поле. До горизонта всё кругом было укрыто снегом. Да, собственно, и самого горизонта видно не было, так как пасмурное, но достаточно светлое небо сливалось в туманной дымке с белым снежным покровом, создавая единую сферу, в которой как в облаках, двигались трое людей.

Оказалось, что снег не такой уж глубокий, чуть выше щиколотки, поэтому идти было не так уж трудно. И всё-таки Николай, шедший теперь первым, старался не поднимать ноги высоко, разгребая ими снег, чтобы идущим следом было легче. Вдруг всех остановил возглас Ольги:

– Ой, стойте. Посмотрите туда.

Николай с Алексеем, сделавшие по инерции еще несколько шагов, остановились и обернулись в ту сторону, куда указывала Ольга. Зрелище было действительно необыкновенным. Где-то вдалеке, слева от себя, они увидели очертания православного храма.

Он наверняка стоял на какой-то возвышенности. Но из-за тумана видно её не было, поэтому создавалось впечатление, что вся эта махина просто висит в воздухе. Даже на большом расстоянии можно было понять, что храм этот полуразрушенный. Один купол отсутствовал вовсе. Оставшиеся лишь кое-где были покрыты почерневшим металлом, а, в основном, виден был лишь их остов. Кресты также не сохранились. Высокие окна выделялись чёрными слепыми проёмами. Но даже в таком состоянии сооружения это поражало своим величием и силой. А вся картина, усиленная ощущением оторванности от земли, этим парением просто завораживала. В полной тишине, ничего не говоря, они постояли некоторое время, а затем, не сговариваясь, продолжили свой путь.

– Эта церковь в соседней деревне, в Семёновке находится, – вдруг нарушил молчание Алексей, – называется “Анно – Зачатьевская”. Сколько раз к деду ходил, никогда её такой не видел. – И добавил: – Старики говорили, она ещё с революции такая стоит.

По очень хлипкому мостику они перешли небольшую, ещё не замерзшую речушку и поднялись по угадывавшейся под снегом тропинке к одному из домов. Осмотревшись, Николай и Ольга поняли, что некоторые, а, по сути, большинство домов в деревне попросту брошены хозяевами.

– Куда нам теперь? – Спросил Николай.

– Да, вон первый дом отсюда. Это и будет хата деда Андрея, – ответил мальчик.

– Ну, тогда вперёд.

Дом, или как выразился Алексей, “хата” старика Потёмкина была, пожалуй, в самом приличном состоянии по сравнению с другими. Видимо, никого из молодёжи и даже людей среднего возраста здесь уже не осталось, а старикам и старушкам было всё равно, в каких условиях доживать свой век. Летом эти “избушки на курьих ножках” утопали в зарослях бурьяна и репейника, а зимой стояли, занесённые по самые окна снегом. Сейчас же сорняков не было, и снега выпало ещё недостаточно, так что домишки стояли во всём своём неприглядном естестве.

Подойдя ближе, Николай понял, почему родовое гнездо Алексея выглядело заметно лучше соседей. Дом стоял на солидном кирпичном фундаменте, не утратившем за долгие годы своей прочности. Алексей побежал в дом предупредить деда о гостях, а Николай и Ольга остановились, ожидая разрешения войти у небольшого, но высокого крыльца.

Наконец, в распахнутые настежь двери показалось улыбающееся личико парнишки, и он весело произнес:

– Ну, что вы стоите то, как неродные. Дед уже стаканы приготовил, ждёт вас не дождется.

Наклонившись к уху Ольги, Николай прошептал:

– Надеюсь, для внука он стакан не приготовил?

– Такого безобразия я не потерплю, – вполне серьезным тоном ответила девушка.

– Ну, что ты, Я пошутил, – как бы извиняюсь, произнес Николай.

Стряхнув с обуви остатки снега, они поднялись на крыльцо и зашли в дом. Сначала Николай с Ольгой оказались в просторных сенях, заставленных старой мебелью, какими-то ведрами, тазами с тряпками и садовым инвентарём в виде лопат, граблей и вил. Затем через широко открытую дверь прошли внутрь дома. Оба почувствовали вполне естественное волнение, ведь немного немало, предстояла встреча, возможно, с прямым наследником Российского престола. Правда, они понимали, что никто никогда не признал бы его законным. Но это уже совсем другая история.

Они поздоровались, едва переступив порог комнаты и ещё не видя тех, кого поприветствовали. В комнате, несмотря на позднее утро, почти день, было очень темно. Откуда-то, из этой темноты им ответил на удивление бодрый, совсем не старческий мужской голос:

– Здравствуйте, гости дорогие, но незваные. Проходите, проходите в дом.

Постепенно глаза вошедших привыкли к бывшему в помещении полумраку. Николай и Ольга рассмотрели, наконец, сидевших за длинным, сколоченный из простых досок столом седого старика и совсем ещё не старую женщину.

– Проходите, проходите к столу, присаживайтесь…

– “Гости дорогие…” – мысленно добавил Николай, но старик этих слов не произнёс, только рукой указал на лавку с другой стороны стола.

– Холодно у нас, печка совсем за ночь остыла, так что одежу не снимайте, так садитесь, – заботливо сказала подруга деда Андрея.

Наверное, хозяева только недавно проснулись, о чём свидетельствовала разобранная постель в соседней комнате, видневшаяся между задёрнутыми занавесками из пёстрого ситца.

– Лёшка, – громко позвал дед Андрей, – ну-ка, прояви милосердие к старикам, растопи нашу печурку – дочурку.

Лёшка, стоявший всё это время у порога, вскинул ладошку к виску и звонким голосом отчеканил:

– Слушаюсь, товарищ генерал. Разрешите выполнять? – Не дожидаясь ответа, мальчишка скрылся в сенях.

– Выполняй, – с улыбкой на морщинистом лице проговорил дед Андрей вслед внуку.

Несмотря на то, что оба – и дед Андрей, и его пассия сидели, можно было догадаться, что люди они достаточно рослые и вполне физически крепкие. Это можно было заметить по мощным рукам старика, которые он держал на столе, зачем-то сжимая в одной из них пустой гранёный стакан. Совсем не похоже было, что эти “клешни” принадлежат девяностолетнему старцу. Под стать деду Андрею была и его женщина.

Несмотря на царивший в доме холод, она, похоже, вполне уютно чувствовала себя в цветастом летнем сарафане и накинутом на плечи ситцевом платке. Большие светлые глаза, прямой тонкий нос и не утратившие своей чувственности, по-девичьи полные губы всё-таки говорили о былой красоте этой женщины. Голову с густыми русыми волосами она держала величественно, почти царственно. Но заметная седина, глубокие морщины и бледный, землистый цвет лица в сочетании с нездоровой, свойственной пьющим людям припухлостью, вызывали скорее жалость, чем восхищение.

Между тем Николай с Ольгой всё-таки рискнули снять свои куртки. Повесив их на длинную деревянную вешалку у самого входа, они уселись за стол прямо напротив хозяев. Понемногу осваиваясь в непривычной для себя обстановке сельского дома, Николай с удивлением изучал его интерьер. Было впечатление, что время для обитателей этого дома замерло как минимум полтора века назад. Не было видно никаких признаков цивилизации: ни телевизора, ни радиоприемника. Под потолком висел покрытый пылью абажур с лампочкой. Но света, скорее всего, не было, так как Николай заметил две большие, судя по всему, старинные керосиновые лампы, стоявшие: одна на комоде, а вторая на подоконнике. Занавесок на окнах не было.

Никаких стульев, только две табуретки да лавки, на которых друг напротив друга сидели хозяева и гости. На простой деревянной полке, сделанной, наверное, из тех же досок, что и стол, и лавки, и вешалки, стояла какое – какая посуда и среди неё – икона. Николай обратил внимание, что Ольга, как завороженная, смотрит на эту икону. На вид убогая, как и всё в этом доме, очень вся какая-то закопченная, с едва различимым женским ликом, она, с одной стороны, полностью вписывалась в эту патриархальную обстановку, с другой – совсем не вязалась с образом жизни деда Андрея и его подруги.

“Хотя, не судите – да не судимы будете”, – вспомнил библейское Николай. На него эта небольшого размера, писанная на дереве икона с изображением, скорее всего, какой-нибудь святой, произвела впечатление, похожее на недавно им пережитое при виде разрушенного “храма в облаках” – ничто не может принизить силу истинной красоты, она всегда тронет душу.

– Лёшка сказал, – прервал наблюдения и мысли Николая голос деда Андрея, – что вы к нам с презентом пожаловали. Очень, хочу заметить, презент этот кстати будет. Под него и разговор веселее пойдёт. – При этих словах мутно-серые глаза деда Андрея заметно оживились, можно сказать, азартно заискрились.

– Да, да, – засуетился Николай, – что верно, то верно. Он извлек из пакета сразу обе поллитровки и поставил их на стол.

– Жаль только, я вам компанию составить не могу. За рулём я сегодня, – оправдываясь, пояснил Николай.

– Смотри, Николай, если желание есть – присоединяйся, выпей. А машину, если доверяешь, я поведу. У меня и права с собой, да и рулить приходилось, не сомневайся – вступила в разговор Ольга.

Дед Андрей простодушно обрадовался возможному прибавлению компании, а вот его сожительница, как показалось Николаю, была явно недовольна лишним ртом. Ему почему-то захотелось поступить ей назло.

– А ты уверена, что справишься, проблем не будет?

– Конечно, уверена, всё будет нормально, – подтвердила Ольга.

“Бог с ним. Может, действительно за рюмкой, точнее за стаканом, открытости в их разговоре больше будет”, – решился Николай.

– Закуска у нас простецкая будет, – засуетился хозяин, – грибочки солёные, огурчики да сало с хлебушком. Валя, давай собирай на стол. Девушка она не местная, – пояснил дед Андрей гостям, – в больнице познакомились и вот решили немного вместе пожить .Очень она мне приглянулась.

Так гости узнали, что подругу деда Андрея зовут Валентина. Она очень быстро справилась, буквально за пару минут разложив всё по тарелкам и расставив на столе.

Алексей в этот момент полностью наладил печку, нутро которой тут же затрещало сухими поленьями, а языки пламени, пробивающиеся через кособокую чугунную дверцу, дополнительно осветили комнату.

– Ну, всё, грейтесь, – пожелал он взрослым, – а я пойду пирожки пробовать.

С этими словами паренёк, на ходу натягивая на голову новую вязаную шапку, выскочил за дверь. За суетой вокруг стола на его слова и исчезновение никто особого внимания не обратил.

Дальше всё было как у обычных русских людей, севших за стол с вполне определённой целью. Главное, конечно, проявить заботу о соседе, оказать ему всяческую помощь: стакан там подвинуть, тарелку с хлебом передать, вилку упавшую поднять или даже в унисон шумно выдохнуть после выпитого стакана, за компанию. Независимо от культурного уровня и социального статуса, совместно выпитое всегда объединяет и сплачивает, потому что выпито обычно бывает много. Эту непреложную истину Николай запомнил уже давно, но сегодня он всё-таки решил не налегать на водку. Неизвестно, как пройдёт этот день в свете событий дней предыдущих.

Ольга безучастно сидела рядом и продолжала, не особо привлекая к себе внимание, потихоньку изучать незнакомый ей деревенский быт. Она лишь подолгу задерживала взгляд всё на той же маленькой иконе. Николай тоже взглянул на неё. Сейчас, в свете керосиновой лампы, которую Валентина зажгла и поставила на стол, она смотрелась уже по-иному. Все детали, выписанные на ней золотом, стали как бы светится изнутри, и от этого золотого цвета, в его ореоле, лик изображенной на иконе женщины выглядел еще более величественным и скорбным. Заметив интерес Николая, Ольга наклонилась к нему и на ухо произнесла:

– Это икона святой мученицы . Её, наверное, большой мастер писал и явно в давние времена, – с уважением в голосе закончила она.

– Да я это тоже заметил, – ответил Николай. Он вдруг повертел головой и громко спросил:

– А куда это наш Алексей делся?

– Внучок мой отправился к соседке в гости, на пирожки. Бабулька, чуть моложе меня, каждый день русскую печь растапливает, тесто месит и пирожки печет. Каждый день. – Со значением подняв указательный палец, сказал дед Андрей.

– А у соседки не Разумовская, случайно, фамилия? – Спросил слегка захмелевший Николай.

Ольга прыснула, едва успев прикрыть ладошкой рот. Она тоже, как и Николай, заметила эту странность. Особенно после того, как он спросил её, откуда родом её начальница Анна Николаевна Воронцова.

Дед Андрей загоготал во всё горло. Одна только Валя сидела, тараща глаза на окружающих, ничего не понимая.

– Заметил, пострел! – Произнес переставший, наконец, смеяться старик. – Нет, не Разумовская, Разумовские на другом конце деревни жили, а эта – Бестужева. А были ещё у нас в деревне и Орловы, и Нарышкины, и Голицыны.

– Как же это так получилось? – С нескрываемым интересом спросил Николай.

– История тут давняя. Вы знаете, как наша деревня-то называется? – Спросил дед Андрей, посмотрев на Ольгу и Николая.

– Нет, не знаем, – в один голос ответили они.

– Вот, то-то и оно. А называется она Холоповка. Называется так, потому что владели ею раньше небогатые дворяне по фамилии Холоповы. Жизнь у них с такой фамилией просто ужасной была. Насмешки там постоянные, а то и издевательства. Сколько по этой причине Холоповых на дуэлях дралось, да и просто на кулаках – не счесть.

И вот когда крестьян царь Александр, не помню какой, освободил, наш хозяин, помещик Холопов, решил за все беды своего рода отомстить. Он неделю каких-то чиновников да писарей в волости поил и кормил, и по пьяной лавочке выправил паспорта своим крестьянам с княжескими да графскими фамилиями. Так вот мы Потемкиными и стали. Когда эти чинуши протрезвели, дело уже сделано было, и менять никто ничего не стал. Вот только Романовых у нас никогда не было, – закончил свой рассказ дед Андрей.

“Ну, это ещё неизвестно”, – одновременно подумали и Ольга, и Николай.

Выдержав небольшую паузу, старик спросил:

– Так зачем вы, всё-таки, к нам пожаловали, гости дорогие?

– Ой, да какая тебе, Андрюша, разница, – бросила, хихикнув, Валентина. – Пришли и пришли. Мы гостям завсегда рады. Правда? Ты вон лучше не зевай, а наливай, посуда уже высохнуть успела.

– Цыц, женщина! – Строго одернул её старик Потёмкин, но водку по стаканам разлил. – Без особой нужды в наши пенаты никто не заявляется, – продолжил он, – что у вас за дело или беда какая, излагайте, – закончил дед, хрустнув очередным огурчиком.

Николай вкратце рассказал уже “обкатанную” историю о без вести пропавшем в годы гражданской войны родственнике. О том, что содержался он, скорее всего в одной из подмосковных психиатрических лечебниц, и совсем не как больной человек, а как враг советской власти. Что поиски привели их с Ольгой в Ищерское, где, по рассказам старожилов, имелся для таких пациентов специальный корпус, в котором работали в те далекие годы родственники деда Андрея. В заключение Николай обратился к хозяину дома с просьбой:

– Возможно, из рассказов матери или от других людей вам что-нибудь известно о тех, кто тогда содержался в этом особом отделении. Нам важна любая информация, пусть самая малая.

Тишина длилась достаточно долго. Николай и Ольга с надеждой смотрели на старика Потёмкина, а тот сидел, прикрыв глаза – то ли в задумчивости, то ли в полудрёме.

Пьяненькая Валентина потихоньку охала и что-то причитала себе под нос, подперев склонённую набок голову рукой и участливо глядя на гостей.

– Да, суровые были времена, – наконец, будто очнувшись, глубокомысленно произнёс дед Андрей. – И нас с матерью моей незабвенной, пусть земля ей пухом будет, они в полной мере коснулись. Но вот помочь-то я тебе, мил человек, вряд ли смогу. И не потому, что не хочу. Я хоть и давно здесь обитаю, но с посёлком, что за речкой, да и с психушкой этой мало связан был.

– Но, всё-таки, земля слухами полнится, – настаивала Ольга. – Наверняка мама ваша что-то да рассказывала о своей работе в больнице. Одна старушка из поселка нам по секрету поведала, что у неё, у мамы вашей, даже роман там с кем-то любовный приключился.

– Старушка – это, должно быть, ещё одна “княжна” – Катька Шувалова из нашей же деревни. Могла и сочинить, однако. Давно уже матушка моя в сырой земле лежит, почитай как… – Дед Андрей задумался, делая в уме какие-то подсчёты. – Вот уже ровно семьдесят годков как её нет, – продолжил он, явно расстроенный воспоминаниями. – Эх, разбередили вы мне душу, мать вашу ети. Ну-ка, Валентина, наливай!

Они выпили, и Николай, решив, что надо попробовать просто разговорить хозяина дома, начал:

– Вы, видать, не простую и интересную жизнь прожили, много чего повидали. Расскажите нам поподробнее о себе, ведь в такие годы жили, – с нескрываемой завистью и восхищением Николай глядел на старика Потёмкина.

Эти слова и особенно интонации, с которыми они были сказаны, заметно тронули деда Андрея. Взгляд его стал задумчивым и грустным, он вдруг поник, ссутулился, будто прожитые годы и перенесённые испытания всем своим грузом обрушились на его старческие плечи.

Дед Андрей заговорил, и первые его слова были такими же, как у старушки Шуваловой из общежития:

– Точно знаю, что со всеми стариками одно и то же происходит: что вчера было, или, к примеру, утром, они днём не всегда вспомнить могут. Но то, что много лет назад с ними приключилась, могут как по писаному рассказать. Вот и со мной то же самое.

Помнить я себя начал лет с трёх – четырёх. Но это как-то кусками видится. Ничего примечательного, просто так – врезалось в память и всё. Ну, а по-настоящему я свою жизнь вспомнить могу начиная со школы. Жили мы тогда с мамой моей Татьяной Петровной в Белоруссии. Городишко маленький был, почти село, назывался Толочин. Почти на границе с Русью, до Смоленска рукой подать, но всё же Белоруссия. Жили бедненько, как и многие тогда, но голодать не голодали. Матушка в местной больнице работала, да ещё в каких-то учреждениях по вечерам убиралась. Отца своего я не знал, и мать мне о нём долгое время ничего не рассказывала, будто боялась чего-то. Знал я тогда, что есть у меня и дед и бабка, да ещё тётка двоюродная – сестра мамина; что живут они где-то под Москвой, но ни разу в жизни я их не видел. Маманя иногда напишет письмо родителям, съездит в Смоленск и отправит его оттуда, а от них веточек мы никогда не получали.

Школу закончил, поступил в техникум строительный в Борисове, это город такой белорусский, рядом с Толочином. Учился и сторожем на тамошней автобазе подрабатывал, чтоб матери полегче было. Приезжал я к ней каждые выходные. И вот однажды решил я её допытать, какого мы роду-племени, почему живём вдали от родни, почему вроде как прячемся от кого-то. Долго она от этого разговора уходила, А тут, видать, поняла, что я не отстану. Да и взрослый я уже был, мог понять, что к чему. Время-то, знаете, какое было – сажали налево и направо, а кого и к стенке ставили. Не приведи Господь! – Дед Андрей трижды перекрестился и почему-то трижды стукнул костяшками пальцев по столу.

– Так вот, – продолжил он, – поведала мне матушка такую историю. Сразу после революции, Октябрьской в смысле, пошли они с сестрой Марией Сергеевной в здешнюю Ищерскую лечебницу санитарками работать. Активные были сёстры, одними из первых в комсомол вступили, по работе старались. Одним словом , у начальства на хорошем счету были. Вот их в конце 18-го года, чёрт бы его побрал, прости Господи, и назначили в спецотделение работать сменными то ли санитарками, то ли медсёстрами. Короче, дежурить по суткам в этой тюряге.

– Почему тюряге? – Прервав рассказ деда, спросил Николай, сделав вид, что слышит это первые.

– Потому что, как мне мамаша рассказывала, содержали там, в этом домике двухэтажном, вполне нормальных людей, только власти советской чем-то не угодивших. И условия там были как у графа Монте-Кристо в его Бастилии, или где он там сидел? Может, чуть-чуть получше. Народу там немного было, всё люди солидные, в возрасте, Да еще парнишка какой-то, материных годов. Этот корпус до сих пор сохранился, впритык к столовой стоит. Правда, разрушенный уже весь.

– Да, да. Мы видели его в прошлый свой приезд, – подтвердила Ольга. – Действительно, мрачное заведение.

– Во во, одно слово – каталажка.

Ну так вот, на чём это я остановился? Ах, да. Значит, работали сестрички там санитарками, да время пришло и повлюблялись. Одна, значит, в солдата – чекиста, который охранником служил, а другая – в этого больного парнишку, пациента, значит. Где-то год у них эта любовь крутилась, а потом докопались органы ВЧК до этого безобразия и решили пресечь в корне. Говорили потом, что их, сестёр, значит, третья дежурная медичка заложила, вредная такая баба была. Мать её ети.

Короче, как-то поздним вечером, почти ночью, прибежал сюда, в этот дом, тот самый чекист – охранник и предупредил, что будут сестёр завтра утром арестовывать. Люди какие-то из Москвы должны были приехать и сестричек, значит, замести. Спасибо, предупредил добрый человек. За ночь сёстры, что смогли, собрали себе в дорогу, да и ушли прямо пешком кто куда. Время-то смутное было, затеряться в людском море несложно было. Так маманю мою со мной на руках и бросала гражданская война из стороны в сторону, пока в Толочине этом самом мы не осели. Мне как раз тогда годик исполнился.

– Ну вот. Дальше рассказывать? – Андрей Ефимович устало провёл пятернёй по седым волосам и кашлянул.

– Конечно, конечно. Как вы домой-то вернулись, сюда, я имею в виду? – С нескрываемым интересом спросила Ольга.

– Это уже после войны было, году в пятьдесят третьем. Ну, давай по порядку.

В июне 41-го года я выпустился из техникума своего, и в воскресенье, 22 числа поехал маманю навестить. Приехал в Толочин, к дому своему пришёл, а дома-то и нет. Рано утром, в первом же авианалёте немчуры бомба прямо в нашу хатёнку попала. И остался я один – одинёшенек на всём белом свете. Вернулся в Борисов, потом военкомат. В училище направили, танковое в Харькове, не помню, сколько месяцев, подучили – младший лейтенант, командир танкового взвода и в бой. В первом же бою танк подбили, меня контуженого в плен взяли. В плену, в лагере почти до конца войны. А потом наш, советский лагерь до 53-го. Вышел по амнистии. Куда, думаю податься? А, была, не была, поехал к деду с бабкой. Видать, Гражданская и Отечественная всех недругов наших выкосила. Никто так мной и не интересовался больше. Вот, с тех пор и живу здесь тихо, спокойно, никого не трогаю.

– Андрей Ефимович, – после некоторой паузы обратился к деду Николай. – Так ваша мама вам так и не открыла, кто же всё-таки отцом вашим был?

Николай и Ольга с замиранием сердца ждали ответа старика. Тот, как назло, с ответом не торопился. Взяв бутылку, разлил остатки водки по стаканам.

– Давайте выпьем за жизнь мою долгую да развесёлую, – с грустной улыбкой предложил дед.

Трое со звоном сдвинули над столом свои стаканы и залпом осушили их.

– Как не сказала. Конечно, сказала. Вот тот самый …, – дед Андрей закашлялся, видимо, поперхнувшись хлебной крошкой. Казалось, этому кашлю не будет конца. Гости с нетерпением ждали, что скажет старик.

– Вот тот самый чекист – охранник и был моим родителем – Ефим Иванович Сенчуков. Тот, что сестёр предупредил об аресте. Его потом самого арестовали да, наверное, и шлепнули. Кто знает?..

(продолжение)

Share

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *