Последняя комната – 7

Глава 7

            Он уже начинал привыкать к размеренному и неторопливому ритму своей новой жизни обеспеченного человека. Например, совсем не обязательно заморачиваться насчёт завтрака. Хотя, по большому счёту, не такая уж это и проблема, но всё-таки. Достаточно просто привести себя в порядок, выпить для начала чашку чая и, зайдя в какое-нибудь кафе (благо они сейчас на каждом углу), очень даже вкусно и разнообразно перекусить. Кто-то готовит, кто-то подаёт, кто-то моет за тобой посуду. Красота! В это утро Николай так и поступил.

            “А почему только завтрак? – Размышлял он, выходя из дверей “Шоколадницы”. – Таким же образом можно избавиться от проблем и с обедом, и с ужином. Вон французы, – продолжал убеждать себя Николай, – говорят, они вообще по большей части в ресторанах едят, а не дома. Хотя, конечно, слепо копировать французский опыт смысла нет. Иначе так можно и на лягушек подсесть”.

            Погода в этот четверг, 13-го октября была не намного лучше, чем накануне. Стало чуть теплее, зато усилился ветер. И всё-таки Николай, поняв, что слишком рано отправился к дочери для передачи денег на операцию, решил немного побродить по осеннему городу. Избегая метро, он дождался автобуса с очень протяжённым маршрутом через центр города и, удобно усевшись на мягком сидении, стал смотреть в окно. Мимо проносились автомобили, спешили куда-то пешеходы; где-то что-то копали, строили, ломали. Всё шло своим обычным порядком. Люди за окном автобуса делали своё дело, жили своими заботами и думали каждый о своём.

            Николай вспомнил о предстоящей в субботу встрече с профессором и вновь, в который уже раз, стал мысленно анализировать события последних недель. Совершенно точно, что найденный им в подвале Комитета свёрток кардинальным образом изменил весь привычный уклад его жизни. Сейчас трудно было даже предположить, к чему в конечном итоге всё это приведёт, но безусловно одно – азарта в его существовании стало неизмеримо больше.

            “Как это словечко последнее время модным становится, – силился вспомнить Николай. – Ах, да – драйв. Ну, конечно же – драйв. Вот с этим самым драйвом у него, похоже, всё теперь путём”.

            Он решил не откладывать и в ходе предстоящей встречи рассказать Сергею Ивановичу о тетради Андрея Круглова. Может быть, даже просто показать ему эту тетрадь. Мужик он, вроде бы, серьёзный, знающий, наверняка поможет в выяснении судьбы “Молодого человека”.

            Дальше мысли Николая переключились на трагические события восемнадцатого года в Екатеринбурге. Изложена ли правда в воспоминаниях участников и свидетелей тех событий? Чьи останки захоронены в Петропавловском соборе? По выводам следователя Соколова – тела расстрелянных уничтожены на кострах у Ганиной ямы. По коменданту Юровскому – закопаны в Коптяковской дороге, и потом, через много лет, найдены, признаны царскими и с почётом захоронены. Свидетели заявляют, что расстреляны были все члены семьи Николая Второго, но в общей могиле скелетов двух детей нет. Они, якобы, захоронены отдельно. И удивительно, через несколько лет какие-то косточки найдены и идентифицированы как те самые, недостающие. “Странновато это всё как-то, – заметил Николай. – Вроде бы ответственные люди всем этим занимались, учёные, а полной уверенности в их правоте нет. Да и противников официальной версии хоть отбавляй. И тоже знающие, образованные профессионалы”.

            “Сергею Ивановичу, по всей видимости, все обнародованные нюансы царского дела известны. Необходимо предъявить ему что – то своё, новенькое, на что раньше никто не обращал внимания. – Николай ненадолго задумался. – Ну, например, все якобы участники расстрела заявляют, что стрельба была беспорядочной, хаотичной. А свидетель из дома напротив Ипатьевского говорит о нескольких залпах и даже называет их приблизительное количество: около пятнадцати. Затем он услышал три или четыре отдельных выстрела. Ну, с этим всё понятно. И всё-таки, залпы – это одно, а беспорядочная стрельба- другое.

            Или вот ещё. Масса исследований так и не выявила точного состава расстрельной команды. Даже в воспоминаниях вроде бы бесспорных участников казни этот состав разный. А ведь эти люди достаточно хорошо знали друг друга, не были случайными.

            Потом, эти непонятки с отметинами от пуль, зафиксированными колчаковскими следователями. Кое-что Николай уже изложил профессору. Но можно добавить ещё один момент. Расстреливаемые фактически находились в ловушке. Единственный выход закрывали стрелявшие. Скорее всего, в такой ситуации оставшиеся в живых после первых выстрелов кинулись бы к двери в кладовую, расположенную как раз за их спинами. Чисто инстинктивно, даже зная, что она закрыта и опечатана чекистами. И в таком случае отметин от пуль в этой двери было бы значительно больше, чем две”.

            “Что ещё, что ещё, – продолжал вспоминать Николай. – Да, ну и конечно всё, связанное с передвижением “каравана смерти”. Маршрут перемещение тел погибших после расстрела вроде бы подробно описан и большевиками в их многочисленных воспоминаниях, и колчаковским следователем. Однако много противоречий, много нестыковок, особенно по времени. Ну, а самое важное – где же конечная точка движения этого “каравана”, где реальная могила? Уж очень невероятно выглядит всё, связанное с захоронением в Коптяковской дороге. Но нашли останки именно там”.

            “Да, надо за оставшийся до встречи день всё ещё раз хорошенько обдумать, – подытожил свои мысли Николай, – а главное – соответствующим образом подготовить профессора к знакомству с дневником Андрея Круглова”.

            Автобус был уже в пределах Садового кольца, приближался к Малой Павловке. Николай вдруг вспомнил, что где-то здесь находится дом Соломона Ефимовича. Когда в баре они расслаблялись виски – коньяком, ювелир похвалился, что живёт в очень оригинальном, старинном доме на этой самой Малой Павловке. Он даже подробно описал своё жильё, явно гордясь им.

            Час был всё ещё достаточно ранний, и Николай решил немного прогуляться, взглянуть заодно на необычный домик. Можно было даже проверить, не вернулся ли старичок с похорон сестры, но Николай не взял с собой обещанные деньги, а без них визит становился бессмысленным.

            Сойдя на следующей остановке и убедившись, что находится в самом начале нужной улицы, Николай двинулся по ней, внимательно разглядывая стоявшие вплотную один к другому дома. Долго идти ему не пришлось. Буквально через пятьдесят метров Николай на противоположной стороне увидел трёхэтажный особняк, точно описанный ювелиром. Сразу бросались в глаза симметрично расположенные литые чугунные балкончики. На каждом этаже, кроме первого, их было по четыре, и ещё такой же козырёк над входной дверью. Весь дом был облицован малахитового цвета изразцовой плиткой. Сработано всё было настоящими мастерами: нигде ни одна плитка не отвалилась. А дом был явно старинный. Была даже прикреплена бронзовая табличка, свидетельствовавшая о том, что это памятник архитектуры позапрошлого века. Было на ней напечатано ещё что-то, но Николай не стал всматриваться. Он вернулся на противоположную сторону улицы, чтобы ещё раз охватить взглядом всё строение. Его поразили безупречные пропорции особняка. Его устремлённость ввысь при достаточно малых размерах, необычная форма оконных проёмов, огромные резные двери подъезда на крыльце в две ступеньки. И лепные украшения: от простых завитушек до гипсовых голов древнеримских красавиц, очень гармонично вписывавшихся в общий облик дома.

            “Действительно красиво, – с долей восхищения отметил Николай. – В таком великолепии и я бы не отказался пожить. Интересно, сколько здесь квартиры стоят? Хотя, скорее всего, даже моих денег не хватит, а жаль”.

            Прожив немало лет, он давно уже сделал вывод сродни тому, известному, что “бытие определяет сознание”. Николай был уверен: человек и его жилище рано или поздно становятся одним целым. Образно, конечно, выражаясь. Он искренне считал, что самооценка, состояние духа, настроение, манера поведения человека, живущего, например, в этом замечательном особняке, наверняка отличается от того же самого у обладателя пусть даже шикарных апартаментов, но в новостройке. И уж тем более, у жителя панельной девятиэтажки где-нибудь в спальном районе. Главное тут не в происхождении человека, не в его родословной, а в родословной дома.

            “Каким бы алкашом и, по большому счёту, неудачником не был Соломон Ефимович, статус хозяина квартиры в доме с охранной табличкой позволяет ему, или заставляет его, ходить с высоко поднятой головой. Хотя, может быть, это только мои безосновательные мудрствования, да ещё на пустом месте”, – подвёл итог своим мыслям Николай, направляясь к автобусной остановке.

            Почти час ушёл у Николая на то, чтобы добраться до места, где теперь проживали его дочь и бывшая жена. Он очень давно не был в этом районе и удивился тому, что за прошедшие годы здесь почти ничего не изменилось. Только деревья подросли да тротуары мели теперь не суровые тётки в ватниках, а поджарые мужчины из республик Средней Азии. Ещё на подходе к дому Николай позвонил Юлии, вспомнив, что дверь их подъезда оборудована каким-то мудрёным кодовым замком. Дочь ответила мгновенно, как будто с нетерпением ждала звонка отца, как будто звонок этот был для неё вопросом жизни и смерти. В очередной раз Николай почувствовал щемящий душу прилив нежности к дочери, тяжело переживавшей, казалось бы, беспочвенный развод родителей. Хоть ей и двадцать, она продолжала оставаться для него маленькой, беззащитной девочкой, ребёнком, да к тому же поздним. А тут ещё серьёзная болезнь матери добавила ей переживаний и волнений.

            По какой-то причине дочь предупредила, что сама спустится и встретит отца у входа в подъезд. Николай издалека заметил её, стоящую на крыльце в домашних тапочках и накинутом на плечи пуховике. Они обнялись и поцеловались, после чего Юлия, почему-то скороговоркой, путаясь в словах, попыталась объяснить отцу, что мама, измотанная болезнью, плохо выглядит и не хочет, чтобы Николай видел её такой; что обе они очень извиняются, но лучше, если их встреча состоится после операции, когда обе будут уже в другом настроении. Она ещё что-то говорила и говорила, пока Николай опять не обнял её, крепко прижав к себе.

            “Всё нормально, – сказал он, – я всё прекрасно понимаю, и не надо никаких извинений и лишних слов”.

            Николай предал Юлии две пачки пятитысячных купюр, пожелав выздоровления матери и поцеловав дочь на прощание, отправился домой. Сделав полсотни шагов, он обернулся и увидел так и стоявшую на крыльце, смотревшую ему вслед дочь. Он помахал её рукой. Юлия, с грустной улыбкой на лице, ответила ему тем же.

 

            На следующий день всё было, как положено. Выпал снег. Николай не очень интересовался религией, тем более не следил за православным календарём, но Покров Пресвятой Богородицы всегда примечал. Ему казалось, что этот праздник, как никакой другой, соединяет небесное и земное, реальный мир и потусторонний. Он понимал – совсем не обязательно, чтобы в день четырнадцатого октября земля покрывалась снегом, но если это происходило, Николай всегда полушутя, полувсерьёз говорил сам себе: “Есть Бог на свете”. Так случилось и в этот день. Даже не выглядывая в окно, было ясно, что ночью шёл снег. К утру, к тому времени, когда Николай проснулся, снег уже прекратился и даже начал подтаивать. Но ветви деревьев за окном, особенно те, что сохранили листву, всё ещё были покрыты пышными белыми шапками, клонившими эти ветви вниз. Николай встретил это как добрый знак. Странно, но обычный снег, вполне естественный в середине октября, придал ему уверенности в достижении поставленной цели, помог мысленно утвердиться в своих силах. Завтра он встретится с Сергеем Ивановичем, расскажет ему о завещании Андрея Круглова, и общими усилиями они добьются успеха, выяснят судьбу загадочного М.Ч.

            Практически весь день Николай, не выходя из дома, вновь перелопатил все собранные по царскому делу материалы, проанализировал все факты, заслуживающие, по его мнению, какого – то внимания. Спать он отправился далеко за полночь. Не мудрено, что всю ночь в его сознании, как в калейдоскопе, крутились, сменяя одна другую картины давно минувших лет, события и люди, ставшие историей.

 

            Бывает раннее утро, которое, просто потому что оно такое, предвещает человеку удачный день. Вот и на этот раз, в день визита к профессору в его “шикарное захолустье”, Николай проснулся бодрым, в приподнятом настроении.

            “Всё сегодня сложится как нельзя лучше”, – с уверенностью загадал он. В мысли этой Николай укрепился, когда резким движением рук раздвинул тяжёлые, плотные шторы и тут же буквально окунулся в яркую синеву осеннего неба.

            “Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо…, – замурлыкал себе под нос Николай. Однако, как же хорошо не быть заключённым в рамки каких-то обязательств, кроме тех, что установил себе сам, быть вольным в своих поступках и ни от кого не зависеть. Наверное, так должен себя чувствовать нормальный пенсионер в нормальной стране. Вот и он теперь так себя ощущает. Как бывший депутат Государственной Думы на заслуженном отдыхе”, – подумал Николай. Он в который уже раз поймал себя на мысли: насколько выверенными и отработанными были некоторые его действия, например: подъём, лёгкая физзарядка; затем завтрак, почти всегда один и тот же, чистка зубов, бритьё, душ, одеколон, дезодорант, одевание. Кстати, сегодня Николай решил позавтракать дома и почистить холодильник.

            “Не забыть на обратном пути зайти в супермаркет и затариться по полной программе”, – “завязал в голове узелок на память” Николай.

            Одевался он с ещё большей тщательностью, чем перед встречей с олигархом. Ему почему – то хотелось выглядеть поприличнее в этот солнечный субботний день. Или, может быть, предчувствие какое-то имело место. Николай и сам не смог бы ответить на этот вопрос. В любом случае, он был в лучшей своей сорочке, совсем недавно купленном пуловере и даже в галстуке, который удалось правильно завязать только с третьей попытки.

            Причёсываясь в прихожей перед самым выходом из дома, Николай с сожалением отметил, что седины в его волосах становится всё больше и больше.

            “Слава Богу, хоть выпадают не очень, а то совсем старым перечником бы выглядел”, – успокоил он себя, решив ничего не надевать сегодня на голову, а пофорсить, как в молодые годы, хоть градусник за окном кухни и показывал всего плюс пять.

            Лесть в “душегубку” никак не хотелось, и Николай, подумав, что у обеспеченного человека должны, всё-таки быть какие-то преимущества, поймал такси. Через двадцать минут, проскочив город почти по диагонали, он был в Орлово. Искать нужную улицу долго не пришлось, поскольку район был буквально напичкан указателями. Здесь не только жили люди, в основном, зрелого возраста, скорее всего и гости у них бывали не из молодых.

            “Для старичков, наверное, такое удобство и создано, чтобы не плутали зря, – подумал Николай. – Хотя, вполне возможно, что это и для коренного населения сделано. Склероз там рассеянный или ещё чего”. Наконец, следуя указателям, он оказался перед приличных размеров одноэтажным домом с высокой крышей, выкрашенный в тёмно – салатный, почти зелёный цвет. От тротуара к дому вела широкая, выложенная красным кирпичом дорожка. И дом, и участок вокруг него находились в идеальном состоянии.

            “Всё ровненько, чистенько, свеженько. Прямо-таки армейский порядок, – удивился Николай. – Как будто здесь не профессор – обществовед, а отставной генерал живёт”.

            Впрочем, соседние дома тоже нельзя было назвать убогими. Солидные постройки на прочных, высоких фундаментах, но все – только в один этаж.

            “Видимо, жёсткий регламент послереволюционных лет”, – сделал вывод Николай.

            Наверняка в летнее время каждый из этих особняков утопал в море разнообразных цветов и буйной зелени фруктовых деревьев. Сейчас же это были лишь безликие, голые стволы и ветви. Если бы не яркое солнце и чистое, без единого облачка синее небо, пейзаж был бы совсем грустный. В общем-то, всё как обычной осенью где-нибудь за городом, в обычном дачном посёлке. Отличие, может быть, только в том, что здесь не было ни заборов, ни ворот, ни калиток. Участки разделяли ровные посадки какого-то кустарника, аккуратно подстриженного почти в рост человека.

            Сделав глубокий вдох, будто желая проверить, так ли по-деревенски чист и свеж местный воздух, Николай зашагал к дому профессора. Когда до невысокого крыльца оставалось буквально три шага, входная дверь вдруг резко распахнулась, и из дома вышла крупная пожилая женщина с маленьким ковриком в руках. На приветствие и на вопрос Николая, дома ли Сергей Иванович, женщина, широко улыбнувшись, с заметным южным выговором сказала, что хозяин, конечно же, дома и приглашает дорого гостя войти. Николай несколько опешил от такого радушия, даже не обратив внимания, что при этих словах “тётенька” (как он успел её окрестить) прямо с крыльца и прямо перед его носом начала вытряхивать тот самый коврик, что вынесла из дома. Николай поспешил проскочить в полуоткрытую дверь. Он ожидал, что окажется, как обычно, в какой-нибудь прихожей или в коридоре, но уличная дверь зразу привела в довольно просторный зал.

            “Как где-нибудь на Западе, в Америке или там, в Англии”, – подумал Николай. До этого дня такое он видел только в кино. У противоположной от входа стены была крутая деревянная лестница, ведущая, видимо, на второй этаж, точнее – на мансарду. На нижней ступеньке лестницы стоял Сергей Иванович, одетый в белоснежную рубашку и чёрные брюки. На ногах, вместо традиционных домашних тапочек, были чёрные кожаные лакированные туфли. Широко раскинув в приветствии руки, он громко произнёс: “Ну, наконец-то, а мы уже решили, что вы не придёте, Николай”.

            Николай инстинктивно бросил взгляд на настенные часы, висевшие под развесистыми рогами какого-то зверя. Было 11 часов и 10 минут, то есть он задержался всего на десяток минут, и вдруг такое осуждение.

            “Ладно, в следующий раз, если пригласят, припрусь раньше и посмотрю на реакцию”, – усмехнулся про себя Николай.

            Но смутило его в словах Сергея Ивановича не это. Через мгновение он осознал, что именно. “Мы решили… Кто это мы, не о домработнице же речь шла?” Ответ не заставил себя долго ждать. По той же лестнице сверху спускалась та самая девушка из библиотеки – Ольга.

            – Вы извините меня великодушно, заранее не предупредил. В гостях у меня сегодня ещё мой юный, но давнишний друг, с которым, однако, вы не раз встречались в стенах библиотеки, – свою пространную и витиеватую речь Сергей Иванович закончил на взаимном представлении:

            – Это Ольга, можно, надеюсь, без отчества? А это Николай… Как вас, извините, по отчеству?     

– Ну, что вы, – смутился Павлов, – просто Николай.

            – Вот и отлично, – заключил профессор.

            При ярком солнечном свете, проникавшем в комнату через два больших окна, Николай, наконец, смог внимательно рассмотреть девушку. Очень короткую, почти мальчишескую стрижку он отметил ещё при их первой встрече. Просто почему-то ему нравились такие причёски у женщин. Наоборот, длинные или пышные волосы у представительниц прекрасного пола Николая не вдохновляли. Самым большим украшением её правильного, совсем обычного, но в то же время удивительно милого лица, были, безусловно, глаза. Не очень большие, как принято отмечать в первую очередь, когда идёт речь о красивых женских глазах, но зато в обрамлении длинных, пушистых ресниц. Насколько можно было рассмотреть, глаза были светло – серые, почти голубые, цвета стали. Носик, слегка вздёрнутый, придавал её личику озорное выражение. Хотя выражение лица чаще всего было серьёзным, может быть, из-за плотно сжатых, не тронутых помадой губ. Одета Ольга была в просторный свитер ручной вязки и чёрные облегающие джинсы, подвёрнутые внизу у ботинок, стилизованных под армейские.

            К действительности Николая вернул голос Сергея Ивановича, предложившего подняться в кабинет. Пока они поднимались по достаточно высокой и крутой лестнице, профессор рассказал об устройстве дома. На первом этаже, кроме гостиной, которую они видели, были ещё спальня, кухня и ванная с туалетом. Весь второй этаж, точнее мансарду, занимал кабинет, обустроенный ещё отцом хозяина дома. Несмотря на скошенный с двух противоположных сторон потолок, комната казалась просто огромной; очень примечательным было окно. На него Николай обратил внимание, ещё разглядывая дом с улицы. Оно было полукруглым, с низким, почти у пола подоконником, практически от стены до стены. На этом широком подоконнике располагались штук десять горшков с какими-то комнатными растениями, но без цветов, одна зелень.

            Здесь было всё, что должно быть в кабинете настоящего учёного. Почти все стены были заставлены книжными шкафами с ровными рядами томов в солидных переплётах. В некоторых собраны были какие-то папки. Было также множество отдельных изданий и даже брошюр. Узкая, но высокая, почти до потолка этажерка заполнена была кассетами с видеофильмами и DVD дисками. Рядом на тумбочке стоял небольшой японский телевизор с подключённым DVD плеером и неподключённым видеомагнитофоном, тоже японским.

            – Да, Сергей Иванович, у Вас есть, что на досуге почитать… и посмотреть, – пошутил Николай.

            – Самое необходимое для работы и развлечения, – ответил профессор. – Каюсь, несмотря на свой солидный возраст, обожаю зарубежное кино, особенно боевики и детективы. А библиотека действительно обширная. Слава Богу, за долгие, долгие годы её удалось на только собрать, но главное – сохранить. Времена-то, знаете ли, были разные.

            Сергей Иванович на минуту умолк, о чём-то задумавшись, а затем продолжил:

            – Тут дело не в количестве томов, а, я бы сказал, в их содержании. Звучит банально, но смотря что под этим подразумевать – под содержанием. Я подразумеваю то, что здесь, в этих книгах представлены различные взгляды, притом, обоснованные, на одни и те же события нашей и мировой истории, различные оценки выдающихся личностей. Вот, например, первое, что на ум приходит – личность императрицы Екатерины Второй. Великая правительница России, но о чём думает большинство людей, слыша её имя: мягко говоря – любвеобильная женщина. Однако, вот огромная книга одного из дореволюционных историков, посвящённая правлению Екатерины. – Профессор подошёл к одному из шкафов и указал на тёмно – коричневый корешок одной из книг. – Здесь два тома переплетены, поэтому она выглядит так солидно, – уточнил он.

            – Так вот, прочтёте от корки до корки и ни слова, ни строчки не найдёте о любовных приключениях Екатерины. Сначала – верная жена, потом – скромная вдова и, наконец, любящая мать и бабка. Хорошо быть непосредственным участником исторических событий, видеть всё своими глазами. Не таких, конечно, печальных как война или репрессии. Хотя я застал и то, и другое. Вот мы с вами свидетели гласности, перестройки, демократизации, развала великой ядерной державы. Всё пережили и испытали сами, вне зависимости от того, на каких баррикадах стояли. Сейчас правда или ложь в словах политиков, политологов, аналитиков нам видны и ясны. А через двадцать, тридцать лет кто представит объективную картину тех событий? Что новым поколениям скажут, в то они и будут верить?

            Что-то на эти слова Сергея Ивановича ответил Николай, какие-то мысли высказала Ольга. Так незаметно, почти час они рассуждали о жизни, о времени, о правде и ещё о многих, многих вещах.

            Их беседу прервала та самая женщина, что встретила Николая на крыльце. Она поднялась в кабинет с большим подносом, заставленным чашками, вазочками, какими-то баночками.

            Сергей Иванович встрепенулся, будто что-то вспомнив, лицо его расплылось в широкой улыбке.

            – Я же вас, друзья мои, не познакомил с моей распрекрасной помощницей и советчицей по самым разным вопросам, в первую очередь – кулинарным. Это – Нюся, а по паспорту Анна Ильинична. Человек она южный, но сейчас перебралась в столицу, к сыну и присматривает за его детьми. Ну, и параллельно помогает по дому мне. Как говорится, мой управдом. Анна Ильинична – женщина порядочная, добрая и, что мне в ней особенно нравится – мудрая.

            При этих словах профессора полные щёки Нюси буквально зарделись девичьим румянцем.

            – Ой, ну вы скажете, Сергей Иванович, право дело, – засмущалась она, аккуратно разливая чай по большим фарфоровым чашкам. – Угощайтесь, пожалуйста! Вареньице я варила, а ягодки, вишня то есть, из сада Сергея Ивановича, – приговаривала Нюся, по – южному растягивая букву “а”, будто произнося её дважды. Опустив чайник на поднос и напоследок хозяйским глазом окинув всё на нём стоящее, Нюся, спустившись по лестнице, покинула мансарду.

            Они пили чай, ведя обычный в таких случаях разговор о чём-то незначительном, в основном о погоде и прогнозах на предстоящую зиму. Сама обстановка этого дома, почти дачная, вызывала желание расслабиться и отдохнуть. Говорить на серьёзные темы она совсем не располагала, особенно после того, как Сергей Иванович достал из недр одного из книжных шкафов початую бутылку коньяку и предложил выпить па рюмочке за встречу и здоровье присутствующих. Протестующих не было. Правда, получилось не по рюмочке, а по чашечке, так как это была единственная имевшаяся посуда. Идти за другой или звать Нюсю никому не хотелось.

            В какой-то момент Николай понял, что при таком развитии событий желаемый разговор может и не состояться. Поэтому, дождавшись очередной паузы , он обратился к профессору:

            – Уважаемый Сергей Иванович, – начал он несколько официально, – Вы ещё при первой нашей встрече отметили мой неожиданный интерес к событиям связанным с убийством царской семьи. Неожиданный потому, что главные баталии по этой проблеме уже давно отгремели, тема не столь актуальная, как лет двадцать тому назад. Казалось бы, все точки над “i” уже давно расставлены. И вдруг появляется человек, который приходит в одну из крупнейших библиотек города и пытается разобраться в том, что уже толстым слоем пыли покрылось. У вас наверняка возник вопрос, что подвигло этого, судя по виду, далёкого от исторической науки человека копаться в делах давно минувших дней. Конечно, причина для таких моих действий есть. Дело в том, что совсем недавно в мои руки попал один документ, это, собственно говоря, дневник, или точнее – воспоминания одного из непосредственных участников тех событий. Не спрашивайте меня, как этот документ оказался у меня, это не столь важно. Главное – содержание, совершенно неожиданное и крайне интересное.

            С этими словами Николай достал из сумки пожелтевшую от времени ученическую тетрадь и протянул её профессору. Следующие полчаса Сергей Иванович и Ольга, почти соприкасаясь головами, в полной, можно сказать гробовой тишине, читали рукопись. Они закончили читать почти одновременно. Профессор, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, осмысливал прочитанное. Через минуту в такой же позе и, наверное, в таком же состоянии замерла Ольга. Прочитанное если не потрясло, то наверняка вывело обоих из равновесия – просто невероятная картина вырисовывалась из рассказа Андрея Круглова. Тишина длилась недолго. Внимательно рассмотрев тетрадь со всех сторон, первым заговорил профессор:

            – Документ, судя по всему, подлинный. Возникает вопрос: насколько подлинны описываемые в нём события? Меня всегда смущали эти слухи о двух головах, отправленных якобы екатеринбургскими большевиками в Центр. Головах императора и императрицы в подтверждение их смерти. Уж, извините, очень бредовая история. Да и никто из участников убийства и захоронения тел узников Ипатьевского дома об обезглавленных жертвах не упоминал. И всё-таки слух-то родился. Может быть, под отправленными “головами” имелись ввиду младшие дети царя?

            Опять же, с телами Алексея и Анастасии происходили странности. По воспоминаниям красноармейца Сухорукова именно их сожгли, а не захоронили в общей могиле. И американский профессор Мэйплз со своей группой признал в останках, считавшихся по нашей отечественной версии Анастасьиными, останки Татьяны. То есть, по результатам научных исследований российских специалистов кости Анастасии найдены, а по американским выводам – нет. Что же до воспоминаний Сухорукова о сожжении тел Алексея и Анастасии, то, если я не ошибаюсь, они появились на свет тогда, когда на Западе объявилась самая знаменитая лже – Анастасия – Анна Андерсен. Очень похоже на очередной своевременный “наш ответ Чемберлену.” Тем более, что первоначально в записке Юровского сказано о том, что с Алексеем сожгли вообще горничную Демидову, а отнюдь не Анастасию. Хотя путаница в той обстановке была вполне возможна.

            Тут в разговор вступила молчавшая до сих пор Ольга.

            – Я, конечно, не столь хорошо разбираюсь в обстоятельствах этого дела как Вы, Сергей Иванович, но, естественно, что-то читала, о чём-то слышала, и у меня почему-то всегда было сомнение в убийстве Анастасии и Алексея: ведь фактически они единственные из пятерых были детского возраста. Какими бы бездушными головорезами не выставлялись сейчас хозяева революционного Екатеринбурга, казнить детей – это слишком.

            – Меня вот ещё что удивляет, – поддержал Николай. – Многие писавшие о тех событиях как бы допускают возможность сохранения жизни Алексея и Анастасии, но обстоятельства их спасения описывают уж больно фантастическими. Что их, якобы, только ранили, и они при помощи какого-то красноармейца бежали из автомобиля, вёзшего тела к Ганиной яме. А вот самое очевидное объяснение их спасения, что никто их и не расстреливал, почему-то никому в голову не приходило.

            – Да, а меня в этих записях заинтересовала фигура чекиста Ротенберга и его личный, я бы даже сказала, меркантильный интерес во всей этой истории. Чего он добивался от этого М.Ч., какую информацию пытался получить? Кстати, мы почему-то сразу решили, что этим М.Ч. был Алексей, а не мог это быть тот мальчик – поварёнок Леонид Седнев?

            Слова Ольги заставили мужчин ненадолго задуматься. Но почти сразу отреагировал Сергей Иванович:

            – На счёт Седнева, отправленного после расстрела к родственникам в центр России, у меня тоже мысль возникла, но чем дальше я читал, тем больше в этих предположениях сомневался. Уж очень серьёзно всё это путешествие из глубинки в центр было обставлено.

            По поводу товарища Ротенберга – не знаю, в чьих интересах он действовал, то ли на благо революции, то ли из личных корыстных побуждений, но действия эти были вполне обоснованы. Видите ли, далеко не все драгоценности царской семьи были большевиками конфискованы. Как минимум два клада со времён революции так и не найдены. О них можно найти массу упоминаний в воспоминаниях различных людей. Извините за каламбур. Писалось о чемодане весом чуть ли не в пуд с бриллиантами и золотыми вещами, отданными императрицей на хранение какому-то тобольскому священнику. И ещё где-то в тайге, в тех же местах, по слухам, зарыты царские драгоценности, в том числе украшенная бриллиантами царская сабля. Розыски всего этого активно велись в начале тридцатых годов, но так ни к чему и не привели. Так что товарищ комиссар Ротенберг прекрасно знал, что делал.

            Они ещё некоторое время поговорили о необычайных событиях, поведанных в такой обычной ученической тетради. Наконец Сергей Иванович задал вопрос, который всё это время витал в воздухе.

            – Скажите, Николай, а что вы собираетесь делать дальше? Ведь скрывать такую информацию от общественности если не незаконно, то, по крайней мере, не этично.

            Воцарилась тишина. Николай, казалось, всей кожей ощутил взгляд двух пар пристально смотрящих на него глаз. От этого он пришёл в некоторое замешательство. А, собственно, что он ещё мог ожидать, вопрос был вполне логичен.

            – Мне кажется, уважаемые друзья, – начал он и вдруг умолк в нерешительности.

            – Мне кажется, – повторил те же слова профессор, что предавать огласке этот дневник преждевременно. Как минимум, потребуются объяснения Николая, а он, если я правильно понимаю, не готов или не очень хочет их давать. Да и подлинность самой рукописи вызывает некоторые сомнения. Как бы не получился выстрел холостым зарядом.

            С другой стороны, оставлять без внимания изложенные в тетради факты тоже не хотелось бы. Из простого интереса, так сказать. Поэтому я предлагаю сначала внимательно над всем этим поразмыслить, а потом попытаться кое-что из того, что нам по силам, подтвердить. Хоть какие-то факты из тетради этого Андрея Круглова.

            – Сергей Иванович, именно этих слов я от вас и ожидал, – в голосе Николая явственно чувствовались нотки благодарности, – ведь именно для этого я и попросил о сегодняшней встрече.

            Николай посмотрел на Ольгу, ожидая какой-то реакции, но девушка сидела, в задумчивости глядя куда-то в сторону, думая о чём-то своём.

            – Ну, вот и отлично, – продолжил пожилой профессор. – Я считаю, что сосредоточить свои усилия целесообразнее всего на поиске последнего пристанища таинственного М.Ч.. Судя по всему, спрятали его в какой-то подмосковной психушке. В этом смысле, нам, конечно, повезло. Близко и местность более – менее знакомая. Клиник в те годы было значительно меньше, чем сейчас, так что, используя возможности и научные достижения сегодняшнего дня, желаемый результат мы получим.

            С видимым воодушевлением, почти с азартом, Сергей Иванович продолжил:

            – Для поиска этой лечебницы мы имеем некоторые ориентиры, изложенные в дневнике. Они очень приблизительные, но отталкиваться от них можно. Тем более, что сохранились, и в большом количестве, географические карты тех лет, топографические схемы и т.д. Даже в моей библиотеке, в этом кабинете, их немало.

Сергей Иванович с гордостью обвёл рукой своё “богатство”. Ольга и Николай, с выражением глубокого уважения на лицах, закивали головами. Каждый из них произнёс что-то похожее на: “Да, да. Здесь можно найти ответ, наверное, на любой вопрос…” или: “Любой учёный может позавидовать…”

            Переведя свой взгляд на Николая, профессор обратился к нему с просьбой:

            – Николай, вы не могли бы ваш дневник на некоторое время оставить у меня для более детального изучения и проработки? Разумеется, сохранность и неразглашение сведений, составляющих нашу тайну, я гарантирую.

            – Конечно, конечно, – без малейших колебаний отреагировал Николай. – Единственная просьба: перепишите данные с отдельного листка, а оригинал я оставлю у себя. Попробую через своих военных друзей – топографов что-нибудь выяснить о месте расположения этой клиники.

            – Нет необходимости. Я всё в деталях запомнил. Там ведь не так много информации.

            – Ну и отлично. – Николай аккуратно сложил последний лист рукописи Андрея Круглова и спрятал его в бумажник.

            После непродолжительной паузы, во время которой все находившиеся в кабинете пили порядком остывший чай, вновь заговорил профессор:

            – А вы, Ольга, – обратился он к девушке, – что по поводу этой нашей затеи думаете? Как-то вы за рамками дискуссии оказались.

            По большей части молчавшая всё это время Ольга встрепенулась, выпрямилась в своём кресле и, глядя прямо в глаза Николаю, заговорила:

            – Что я думаю… Я думаю, с точки зрения исследователей, людей, увлечённых какой-то идеей, вы поступаете, наверное, правильно. С позиций же нравственных ответ – не столь однозначен, ведь ворошить прошлое, в данном случае – это ворошить могилы. Поиск истины – дело благородное. Но как результаты этого поиска могут сказаться на судьбах отдельных людей, на их благополучии? Меньше всего хотелось бы нанести кому-нибудь вред своими действиями. Хотя, может быть, я сгущаю краски, ведь тема-то касается давно минувших дней.

            – Полностью с вами согласен, юная коллега, отреагировал Сергей Иванович. – Но здесь главным, на мой взгляд, является то, что, по крайней мере, до поры до времени афишировать или предавать огласке что – либо мы не собираемся. Всё это можно рассматривать как любительские поиски малопонятно чего.

            – Может быть, – согласилась Ольга, – в любом случае, вы всегда можете рассчитывать на мою посильную помощь.

            – Вот и ладушки, вот и замечательно, – решение Ольги пожилой учёный воспринял с заметной радостью.

            – У меня есть предложение отметить нашу встречу и единое мнение, к которому мы пришли, стаканчиком вина.

            Не успел профессор закончить фразу, как на верхних ступеньках лестницы показалась Нюся с ещё одним подносом. Только на этом стояли стаканы, блюдо с фруктами, открытая коробка конфет и приличных размеров стеклянный кувшин. Содержимое кувшина было необычайно глубокого и сочного рубинового цвета.

            – Вино это передали мне давние друзья с Кавказа, точнее из Закавказья. Много лет назад мы учились в МГУ и вот до сих пор поддерживаем отношения, навещаем друг друга. Попробуйте догадаться, из чего оно сделано. Пока никому из тех, кто этим напитком угощался, отгадать не удавалось.

            Всё происходившее затем очень походило на весёлую студенческую пирушку. Все наперебой шутили, рассказывали какие-то занятные истории из своей жизни и даже пели. Под конец позвали Нюсю, налили и ей, выпив последние бокалы за её здоровье.

            На улицу Павлов и Ольга вышли вместе. Шагая рядом по узкому тротуару, они направились к станции подземки. Через несколько минут им предстояло расстаться, а Николаю этого совсем не хотелось. За время, проведённое в доме профессора, он ощутил невероятное расположение к этой девушке, чувства, которые давно уже не испытывал. И сейчас, когда он шёл с ней, периодически касаясь её плеча или руки, у него возникала шальная мысль обнять Ольгу, оторвать от земли и нести, прижав к себе, сколько хватит сил.

            “Что же это за вино такое? ” – “Притормозил” Николай. Тут он вспомнил, что они так и не определили, из чего был сделан замечательный кавказский напиток. Он сказал об этом Ольге, и весь оставшийся путь до метро они, теряясь в догадках и споря, обсуждали возможный состав выпитого.

            “Ветки” были разные, и, расставаясь, они обменялись номерами телефонов, обещая друг другу непременно поддерживать связь. Николай про себя заметил, что связь с Ольгой его бы очень даже порадовала. Девушка ему действительно нравилась, и он, ещё не попрощавшись, прикидывал причину, по которой мог бы позвонить ей. Вот только смущала разница в возрасте, и большая. Но это ведь ей решать, в конечном счёте.

            Неторопливо перебирая в памяти события прошедшего дня, Павлов добрался до дома. Поднимаясь по лестнице на свой этаж, он подвёл его окончательный итог, решив, что всё сегодня ему удалось: и дело, за которое взялся, сдвинулось с мёртвой точки, и компаньонов в этом деле он себе хороших приобрёл, и с интересной девушкой сблизился. Не успел Николай переступить порог своей квартиры, как запиликал сотовый. Звонил старинный, ещё со времён в военном училище, друг Володька Лымарев. Он ещё в окаянные девяностые уволился из армии и откуда-то с дальнего Востока вернулся в родные места под Рязанью. Ещё не ответив, Павлов понял, о чём пойдёт речь. Каждый год Владимир приглашал его на осеннюю охоту. И хотя Николай был совершенно равнодушен к этому не очень гуманному занятию, он всегда отзывался на приглашение друга.

            После взаимных приветствий, дежурных слов о здоровье, семье, обстановке в мире и на постсоветском пространстве обсудили предстоящую встречу и согласовали сопутствующие детали. Договорились на следующие выходные. Николай не стал говорить о том, что он уволился с работы, иначе ему пришлось бы задержаться на гостеприимной Рязанщине минимум на неделю. Закончив разговор, Николай с удивлением отметил, что впервые он чуть ли не с сожалением думает о предстоящей встрече со старым и добрым другом. Ведь предстояло на целых три дня выключиться из поисков М.Ч. И это казалось ему не совсем честным по отношению к Сергею Ивановичу и Ольге.

(продолжение)

Share

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *