Tag Archives: последняя комната

Последняя комната – 2

Глава 2

            Это была обычная школьная тетрадь в косую линейку. Взяв её в руки, Николай сразу вспомнил свои школьные годы и то, что он практически пользовался такими же тетрадями. Салатного цвета обложка, без каких – либо надписей, имела в центре несколько горизонтальных полос. На них, очевидно, записывались данные ученика или ученицы. Но на этой тетради эти данные отсутствовали. Из набранного мелким шрифтом текста на обратной стороне обложки Николай узнал, что произвели её на фабрике акционерного общества “Рассвет” в 1927 году, и предназначалась она для учеников начальных классов. Николай невольно ухмыльнулся: что за историю почти столетней давности поведает ему неизвестный ученик начальных классов, да ещё и обладатель револьвера с патронами? Однако первые же строки написанного широким, размашистым почерком текста заставили Николая настроиться на более серьёзный лад.

            “Мой неизвестный товарищ! Если ты читаешь эти строки, значит, скорее всего, их автора, то есть меня, уже нет в живых”. “Ничего себе начало, – подумал Николай. – История-то, кажется, детективная вырисовывается”.

            Он продолжил чтение. “Волею судеб, я оказался участником событий чрезвычайно значимых по своей исторической сути и, в то же время, столь же таинственных и трагических. Однако, обо всём по порядку. Меня зовут Андрей Иванович Круглов. Я родился в 1901-м году в селе Николо – Петровское, Тагильского уезда на Урале.

            Весной 1918-го года к нам в село на побывку приехал из Екатеринбурга Виктор Нехлебин. Поскольку я на тот момент оказался без работы и вот-вот мог быть мобилизован в Красную Гвардию, то моя мать, дружившая с матерью Виктора, Пелагеей (да и жили наши семьи через несколько дворов друг от друга), попросила Виктора устроить меня на работу в городе. Он хоть и был молод, но служил в Екатеринбурге в каком-то государственном учреждении. Виктор пообещал разузнать, что можно сделать, и уже через две недели после своего отъезда прислал с оказией письмо, в котором вызывал меня в город. В мае 1918-го года я приехал в Екатеринбург, тогдашнюю столицу Красного Урала. После бесед с разными начальниками меня взяли на работу в городскую Чрезвычайную Комиссию, где, как оказалось, уже год служил сам Виктор Нехлебин.

            Отдел, в который я попал, занимался в основном арестами явных и скрытых врагов Революции. Одним словом, контрреволюционного элемента. Работа была и опасная и тяжёлая. Ни отдохнуть толком, ни поесть, да и голову под пули вражеские иногда приходилось подставлять. Платили, правда, неплохо. И обеспечивали нас всем необходимым – от продпайка до обмундирования.

            В начале июля 18-го года обстановка в городе была очень напряжённой – подходили белочехи. Виктора и ещё двух ребят из нашего отдела куда-то откомандировали. С тех пор я их больше не видел. По слухам, их направили охранять семью бывшего царя Николая, которая вместе с ним в то время содержалась в Екатеринбурге. Жили они в большом белом доме, почти в самом центре города.

            Вскоре новое задание получил и я. Где-то в середине июля, числа 14-го или 15-го меня вызвали в кабинет председателя Урал ЧК Фёдора Лукоянова. Кроме него в кабинете были ещё два человека. Одного я знал раньше. Это был такой же, как и я, молодой сотрудник ЧК Иван Левшин. Второй был мужчина в возрасте, одетый в офицерскую форму, только без погон. Фёдор Николаевич представил его нам с Левшиным как специального комиссара ЧК из Перми и сказал, что этот товарищ, по фамилии Зарубин, будет руководить всеми нашими действиями. Мы должны были беспрекословно выполнять все его требования.

            Конкретно суть задания нам должен был разъяснить комиссар Зарубин. Напоследок Лукоянов строго предупредил нас с Иваном, что задача перед нами стоит не только архиважная, но и особо секретная. Всё, что нам станет известно в ходе выполнения задания, должно быть сохранено в полной тайне. Иначе, как он сказал – не сносить нам головы.

            Кода мы выходили из кабинета председателя ЧК, то я обратил внимание, что в приёмной ожидала группа, по составу точно такая же, как и наша. Среди них я узнал Михаила Попова, который раньше работал в одном со мной отделе. Мы ещё не успели выйти из приёмной в коридор, а этих людей сразу пригласили к товарищу Лукоянову.

            Внизу, у здания Американской гостиницы, где помещалась ЧК, нас ждал извозчик с экипажем. Мы сели в пролётку и поехали, не назвав адреса. Видимо, кучер заранее был предупреждён, куда нас везти. За всю дорогу никто не проронил ни слова. Хотя и меня, и Ивана (по которому это видно было) так и подмывало поговорить с нашим новым начальником. Но мы так и не решились. Очень серьёзный вид у него был, даже сумрачный, как – будто предстоящее дело не вызывало у него никакого воодушевления. Его настроение скоро передалось и нам. Мы сидели рядом насупленные, как два мокрых воробья на ветке.

            Где-то в районе вокзала подъехали к одноэтажному деревянному дому, окружённому высоким забором с большими воротами. Ворота эти перед нами кто – то открыл, и мы въехали во двор. Дом был на два хозяина, и каждая половина имела свой отдельный вход. Внутри, в той части дома, куда мы зашли, была обычная обстановка: прихожая, кухонька с печкой и две комнаты, соединённые общим коридором. Я сразу обратил внимание, что ставни в доме были наглухо закрыты и везде, из-за темноты горели электрические лампочки”.

            Николай прервал чтение. Он немного устал от неразборчивого почерка автора. Кроме того, практически бессонная ночь давала о себе знать. Необходимо было взбодриться, чтобы с более-менее ясной головой подойти к той части воспоминаний чекиста Круглова, в которой, как понимал Николай, и содержалась их суть. Он вскипятил воду и приготовил кофе во френч – прессе. Не торопясь, с удовольствием выпил большую чашку чёрного, хотя любил со сливками, на худой конец, с молоком. Покончив с кофе, Николай вновь взялся за тетрадь.

            “Втроём мы сели на стулья вокруг большого обеденного стола, и товарищ Зарубин наконец-то заговорил. Во-первых, он попросил нас для простоты называть его кратко, по отчеству – Семёныч. Мы с Иваном, конечно, согласились. Потом он долго рассказывал о военной и политической обстановке как на Урале, так и во всей России. О том, с какими врагами приходится биться Красной Гвардии и о том, что столицу Красного Урала – Екатеринбург нам, скорее всего, в ближайшие дни придётся сдать “белочехам”. Наконец он сказал, что в этой тяжёлой обстановке партия большевиков доверила нам очень важное и ответственное задание. Нам предстоит пожить в этом доме несколько дней. Завтра или послезавтра сюда будет доставлен арестованный, которого мы между собой и при обращении к нему должны будем называть “молодой человек” и никак иначе. Никаких имён и никаких фамилий. Расспрашивать его ни о чём нельзя и вообще всякие разговоры с ним – только в случае крайней нужды. Вместе с этим молодым человеком прибудет доктор, который серьёзно на благонадёжность и преданность революции не проверен. А посему с ним без особой надобности в разговоры тоже не вступать и держать с ним “ухо востро”. В дальнейшем нашей группе, скорее всего, придётся сопровождать арестованного в центр России, возможно в Москву. В конце Семёныч поинтересовался, как мы вооружены, и в дополнение к нашим с Иваном наганам выдал ещё по одному. Когда отсыпал нам по горсти патронов, то сказал, что если наш подопечный вздумает бежать или кто-нибудь попытается его освободить, то мы обязаны этого молодого человека застрелить.

            После этого разговора настроение у нас с Иваном немножко поднялось. Нам виделось, что задание это плёвое и справимся мы с ним легко: прокатимся по России, да ещё столицу посмотрим. Если б мы знали, чем всё обернётся… Впрочем, отступать-то нам всё равно было поздно.

            Выходить из дома нам запрещалось. У нас был полный запас еды и воды. Только в туалет, который находился в глубине двора, за садом, можно было сбегать с разрешения Семёныча и только после того, как он убедится, что снаружи нет посторонних. Кто эти посторонние – я скоро узнал.

           На следующий день, когда Семёныч отлучился в город, я через щель в ставнях увидел одного из чекистов, бывших тогда в приёмной у Лукоянова. Он шёл по тропинке, ведущей от туалета и, поднявшись на соседнее крыльцо, скрылся за дверью второй половины дома.

            День и вечер прошли спокойно. Мы прочитали все газеты, что принёс из города Семёныч. Играли с Иваном в карты, в дурачки. Потом Семёныч пытался научить нас играть в шахматы, которые мы обнаружили в большом старинном комоде. Никакого успеха, однако, эта затея не имела. Ближе к ночи комиссар Зарубин как-то посуровел, стал говорить с нами краткими, рублеными фразами, по-военному резко и чётко. Наконец, он сказал, что в эту ночь спать нам не придётся, и чтобы мы были готовы к любым неожиданностям и любым действиям.

            Время тянулось медленно. Ночь была почти на исходе, а ничего не происходило. Мы сидели на стульях вокруг стола и от усталости “клевали носами”. Вдруг у ворот раздался какой-то шум. Семёныч быстро вышел за дверь и так же быстро вернулся, сказав, что это не к нам, а к соседям. При этом он чертыхнулся, поняв, наверное, что проговорился, сказал лишнее.

            И вот опять какое-то движение у ворот. Теперь уже Семёныч не выходит, а выбегает из дома, затем зовёт нас с Иваном. Мы выскакиваем во двор. Увиденное запечатлелось в моей памяти на всю жизнь. У дома пролётка с поднятым верхом, рядом с ней стоит небольшого роста мужчина с бородкой и в очках, в руках у него кожаный саквояж. Двое солдат, по виду австрияки, помогают выйти из пролётки светловолосому парнишке. Они буквально держат его на руках. Голова парня безжизненно свисает к груди, кажется, у него совсем нет сил. Он или очень болен, или даже ранен – на одежде бурые пятна, как пятна от крови. По команде Семёныча мы с Иваном подхватываем арестованного. Он такой худенький, почти невесомый, так что мы без труда заносим его в дом и укладываем на кровать в дальней комнате. Там же доктор с бородкой, Семёныч и ещё один комиссар в чёрной кожаной куртке, прибывший на пролётке. Через некоторое время этот комиссар выходит и подаёт мне гимнастёрку и шаровары, в которые был одет юноша. Говорит, что надо срезать медные пуговицы и выбросить их в туалет, а саму одежду сжечь в саду. Когда я выполнял команду комиссара, то, проверяя карманы гимнастёрки, нашёл медальон с портретом женщины. Может быть, подумал я, на нём изображена мать этого парня. Может быть, это её подарок, и он очень дорог ему. Конечно, я должен был доложить о находке начальству, но что-то меня удержало. Я решил при первой же возможности вернуть медальон хозяину. Тогда я совсем не задумывался о материальной ценности своей находки. Хотя сразу понял, что и медальон, и цепочка – настоящие драгоценности.

            Вскоре люди, которые доставили арестованного, уехали на той же пролётке, а мы остались впятером. Доктор находился с молодым человеком, а мы – в большой комнате, в зале. Семёныч сказал, что с парнишкой постоянно будет находиться один из нас. Мы решили дежурить по три часа. И первым на вахту заступил я.

            Юноша лежал на кровати в нательном белье, ничем не укрытый. На спинке стула висели простая косоворотка и брюки, рядом со стулом стояли сапоги, те же, что были на нём, когда его привезли. Парнишка лежал на спине с открытыми глазами и отрешённым взглядом смотрел в потолок. Казалось, в своих мыслях он был где-то совсем далеко и от этой комнаты, от этого города да и вообще от всего этого мира. Доктор шепнул мне на ухо, что дал арестованному снотворное и что он обязательно скоро уснёт. В случае чего, я должен был немедленно доктора позвать. С этими словами он вышел в зал, где отдыхали прямо на полу, на матрацах Семёныч с Иваном и где было приготовлено ещё одно спальное место.

            Большая электрическая лампа под потолком была выключена. При тусклом свете керосиновой лампы, стоявшей на подоконнике, я стал с интересом разглядывать этого молодого человека. Ему было лет четырнадцать – пятнадцать. Достаточно высокого роста, но очень хрупкого телосложения. Видимо, это из-за какой-то болезни, подумал я. Лицо его было чрезвычайно бледным, а вид – совершенно несчастный. Какая-то беда постигла этого парня, и я сразу понял, что беда эта намного больше, чем просто его арест нами, чекистами.

            Почему среди ночи его привезли сюда, а не в чрезвычайку или в городскую тюрьму? Кого доставили в этот дом раньше, и кто содержался во второй половине? Что это за важная птица, которую необходимо везти из Екатеринбурга даже не в Пермь, а в саму Москву? Пока я размышлял над этими вопросами, паренёк задышал ровно и глубоко, глаза его потихоньку закрылись и он уснул.

            Мы провели в этом доме ещё одну ночь и два дня. Всё это время молодой человек не вставал с кровати и почти ничего не ел. По нужде он просился крайне редко, и тогда мы приносили из сеней ведро, служившее ему туалетом.

            Время шло, а узник наш всё так же пребывал в каком-то отрешённом состоянии. Трудно было представить, что могло с ним случиться, чтобы так его надломить. Он часами лежал на кровати, лицом к стене и часто, вроде бы совсем без причины, рыдал, начиная что-то скороговоркой произносить. Но слов разобрать было невозможно.

            Мне было очень жаль этого парня, и я как мог, старался поддержать его, ну, по крайней  мере, лишний раз не беспокоить. Однажды, возвращаясь в дом через сад, я заметил несколько вполне созревших яблок. Сорвал их и, заступив на дежурство, оставшись наедине с молодым человеком, положил эти яблоки ему на кровать.

            Лицо его в этот момент будто просветлело, и он вдруг спросил:

            – А они мытые?

            Я не сдержался и рассмеялся едва успев прикрыть рот ладонью. Он тоже едва заметно улыбнулся. В его положении узника с неизвестным будущим, главное было – не съесть немытое яблоко.

            Потом он взял одно из этих яблок и долго вертел его в руках, с интересом рассматривая.

            – Это, наверное, белый налив, – очень тихо произнёс парнишка, – у нас в саду под Петроградом, в Гатчине, такие росли.

            После непродолжительной паузы он спросил:

            – Скажите, а вы не видели девушку? Где-нибудь в этом доме не появлялась девушка в светлом платье с длинными волосами?

            Я остановил его, подняв руку.

– Нам нельзя с тобой разговаривать. Таков был приказ. А девушку я здесь никакую не видел.

Тут я подумал, что сейчас вполне подходящий момент, чтобы вернуть парню найденный мной медальон. Я протянул его молодому человеку, прижав указательный палец к губам, показывая, что не надо ничего говорить, что пусть мой поступок останется в тайне.

            Он кивнул головой и едва слышно прошептал: “Спасибо”.

            От всего произошедшего, не знаю как у него, а у меня на душе как-то легче стало. Аж перекреститься захотелось.

            Комиссар Зарубин раз в день отлучался в город. Возвращаясь, он с каждым разом выглядел всё мрачнее и мрачнее. Наконец, в последний день нашего заточения он вернулся поздно и в хорошем расположении духа. Доктор был с молодым человеком, а мы втроём собрались в зале. Семёныч приказал собрать наши пожитки в вещмешки, проверить и зарядить оружие и быть готовыми этой ночью перебраться всей нашей командой на железнодорожный вокзал города. В конце он разразился настоящей речью. Напомнил о важности предстоящего дела, о строгой секретности задания. Почему-то он вспомнил Конституцию нашей молодой республики, которую приняли в том же июле восемнадцатого года, незадолго до этих событий. Сказал, что революция мстит тиранам и эксплуататорам трудового народа, будет бороться с ними до полного их истребления, но большевики не воюют с детьми, ещё не запятнавшими себя кровью людей. Он говорил ещё много и не очень для нас с Иваном понятно, но закончил опять напоминанием – если кто-то попытается освободить нашего подопечного, то в живых его оставлять мы не должны ни в коем случае.

            Стали ждать сигнала к отправке. Мы с Иваном помогли парню одеться и, чтобы он не выделялся из нашей компании, собрали ему такой же солдатский вещмешок, как и у нас, положив туда всякой всячины.

            В час ночи в дверь постучал уже знакомый нам комиссар в кожанке, тот самый, что привёз арестанта. Мы думали, что экипаж будет во дворе, но он остановился в соседнем переулке. До него мы добрались почти бегом. Я и Иван поддерживали под руки молодого человека, чекист в кожанке двигался впереди, а замыкали шествие Семёныч и доктор. К центральному вокзалу кучер доставил нас в считанные минуты. Вернее, не к самому зданию вокзала, а куда-то в тупик. Там стоял состав, в голове которого находились аж два паровоза. Первый и последний вагоны были пассажирские, а между ними штук шесть пульманов. Мы заметили, что возле состава не было видно ни души, только в отдалении стояли какие-то люди с винтовками.

            Поднялись в первый от паровозов пассажирский вагон и заняли три купе. Убранство вагона нас с Иваном поразило. Ни до того, ни после такой красоты мне видеть не приходилось. Всё было отделано красным деревом. Повсюду позолоченные светильники, ковровые дорожки, массивные бронзовые пепельницы и плевательницы. Входная дверь в купе и та, что из одного купе вела через крохотное помещение с умывальником в соседнее, были с яркими рисунками из разноцветных стёкол (теперь я знаю, что это были витражи). В каждом купе по два мягких дивана, а между ними у окна столик, тоже из красного дерева. Мы с Иваном буквально глаза таращили на всё это богатство. В отличие от нас, по нашему пленнику было видно, что он к такой обстановке очень даже привык. В среднем из трёх купе поместили молодого человека. В одном из соседних – Семёныч с доктором. Во втором – комиссар в кожанке с кем-то из наших. Или я, или Иван неотлучно, по очереди находились с арестантом.

            Только мы успели освоиться в новой для нас обстановке, как на платформе почувствовалось какое-то движение. Я незаметно выглянул в окно, чуть отодвинув шторку, и увидел, что к платформе подъехала пролётка с тем же кучером, что вёз и нас. Из неё вышла группа мужчин, а среди них – молодая женщина или девушка. Они тут же направились в конец состава, наверное, ко второму пассажирскому вагону.

            Ещё через некоторое время возле нашего поезда началось настоящее столпотворение. Суетились какие-то люди, непрерывно подъезжали гружёные ящиками подводы, доносился шум автомобильных моторов. Судя по отдаваемым командам, что-то грузили в пульманы.

            К рассвету всё стихло. И, наконец, в пять утра состав тронулся. Я понимал, что впереди нас ждёт не просто тяжёлая, но и опасная дорога. И в то же время настроение было приподнятым. Ведь несмотря ни на что, для меня начиналась новая, интересная, полная приключений и испытаний жизнь.

            Не буду подробно рассказывать о режиме, который был установлен в пути следования. Отмечу только, что было предусмотрено всё, чтобы исключить наше общение с внешним миром. Двери вагона заперты, окна занавешены плотными шторами, передвижение по вагону – только в случае крайней нужды. За этим строго следили Семёныч и комиссар в кожанке. Ехали мы быстро, останавливаясь только для пополнения запаса дров и воды.

            Хоть нам было запрещено разговаривать с молодым человеком, я обратил внимание, что сам комиссар Ротенберг (такая фамилия была у комиссара в кожанке), оставаясь наедине с арестантом, часто беседует с ним тихим, вкрадчивым голосом. В таких случаях он приказывал нам с Иваном выйти в коридор, но дверь иногда закрывалась неплотно, и можно было кое-что разобрать. Из обрывков фраз, услышанных мной, складывалось впечатление, что комиссар пытается о чём-то разузнать у молодого человека. Назывались чьи-то имена, упоминались названия городов и улиц, и даже монастырей. Чаще всего можно было услышать слово “ценности” или “драгоценности”. Тогда я мало над этим задумывался, и эти расспросы товарища Ротенберга почти не отложились в моей памяти.

            Без происшествий мы добрались до Перми, и здесь комиссар Ротенберг неожиданно попрощался с нами. Его сменил другой чекист, точно в такой же кожаной тужурке. Только в отличие от Ротенберга, статного и рослого мужчины, этот был маленький, с рыжими усами и такого же цвета кудрявой головой. Ходил он как-то боком, говорил с ударением на “о” и производил впечатление человека добродушного, весёлого и даже бесшабашного. При этом он был крайне неловок. Взяв в руки нож, что бы нарезать хлеб, вместо хлеба, резал себе палец. Свёртывая самокрутку, половину табака просыпал на пол. Стеклянные стаканы у него бились, ложки падали со стола. Но нам с Иваном “кудрявый” сразу понравился, уж очень он отличался от сурового и немногословного Ротенберга.

            От нашего нового товарища мы впервые услышали о расстреле в Екатеринбурге бывшего царя Николая Второго. К известию этому отнеслись мы совершенно равнодушно.

            Через два дня пути мы прибыли в Вятку. И тут характер нашего путешествия изменился, и не в лучшую сторону. Стало известно, что совсем недавно в Ярославле и некоторых других городах произошёл мятеж офицеров – монархистов. В жестокой борьбе он был подавлен, но уничтожить всех заговорщиков не удалось. Объединившись в настоящие банды, они терроризировали местное население, нападали на Совдепы, убивали большевиков и сочувствовавших им.

            В связи с этим наш эшелон был разделён надвое. Нам предстояло ехать дальше на Вологду, а часть пульманов и второй пассажирский возвращались в Пермь. Им предстояло добираться до Москвы другим маршрутом. Об этом нам сообщил “кудрявый”.

            Вроде бы удалялись от фронта и шли вглубь Советской России, а обстановка, наоборот, становилась всё более угрожающей, и очень скоро мы в этом убедились. Теперь наш состав состоял из одного паровоза, за ним следовал литерный вагон, а за тем ещё штук шесть – семь дополнительно присоединённых теплушек. Ехали в них беженцы, переселенцы, много молодых парней – призывников, набранных в Красную Гвардию, вернее в РККА. На станциях, где состав останавливался, наш вагон охранялся местными чекистами и бойцами рабочей милиции. Но вот мы прибыли на станцию Шарья. У здания вокзала и на путях была толчея, и никакого охранения не было. “Кудрявый” отправился искать коменданта, узнать, в чём дело и какова обстановка в городе. Я и доктор находились с молодым человеком, а Семёныч с Иваном встали с двух сторон в тамбурах, у входных дверей. Вдруг большая толпа людей ринулась от вокзала через пути в нашу сторону. Их было человек сто, в основном старики, женщины, дети. Они тащили на руках свои пожитки, какие-то узлы, торбы. Всё это сопровождалось громкими криками, воплями и почти нечеловеческим воем. Я вышел в коридор и наблюдал за всем этим в окно. Дверь в купе оставалась открытой. Неожиданно сзади раздался звон разбитого стекла. На ходу выхватывая револьвер из-за пояса, я кинулся в купе. Была единственная мысль, что наш пленник, воспользовавшись всей этой суматохой, пытается бежать. Но всё обстояло совсем не так. И доктор, и парень находились в купе. Подскочив к окну, я увидел стоявших под ним на платформе двух мужчин. Они были в гражданском платье, на головах, однако, офицерские фуражки без кокард. Один бил по оконному стеклу железным прутом, а второй, с пистолетом в руке, стоял рядом, озираясь по сторонам. Увидев меня, бандит с пистолетом выстрелил, но промахнулся. Пуля, никого не задев, ударила в потолок. Не раздумывая ни секунды, я начал стрелять в ответ. Даже за грохотом выстрелов, послышался вопль одного из нападавших и его крик: “Беги, спасайся!” Зазвучали выстрелы слева и справа, это стреляли Семёныч и Иван. Я осторожно выглянул в разбитое окно. На платформе, скрючившись, держась за живот, лежал один из бандитов. Второй, пригнувшись и петляя, убегал в сторону каких-то привокзальных построек. Вдалеке, рядом с будкой обходчиков, я разглядел фигуру человека в кожаной куртке, наблюдавшего за всем происходящим. Что-то в этом человеке показалось мне знакомым.

            Одному удалось скрыться, а второй умер буквально через минуту после того, как к нему подбежали Семёныч и Иван. Кто были эти люди, и каковы были их планы – мы так и не узнали.

            Толпа народа, заслышав нашу стрельбу, хлынула в обратную сторону. Тут же прибежал от вокзала запыхавшийся “кудрявый”. И совсем скоро наш эшелон продолжил путь. Пленника переселили в другое купе. Разбитое окно кое-как завесили одеялом, а на следующей станции Галич заколотили досками.

            Через день, миновав Вологду, прибыли в Ярославль. При подавлении мятежа белых офицеров город сильно пострадал. Вокзал был полностью разрушен, и “кудрявый” отправился в город, чтобы связаться с Москвой и получить дальнейшие указания. Вернулся он очень скоро и объявил, что поезд мы оставляем и ехать дальше предстоит на лошадях.

            К вечеру прибыла пролётка с кучером и одна верховая. Перекусив на скорую руку, тронулись в путь. Направлением нашим был Иваново – Вознесенск. Ехали просёлочными дорогами, узнавая путь где у местных жителей, где у сельских властей.

            Спустя день пути произошло следующее: “кудрявый”, ехавший верхом подотстал, спешившись и поправляя подпругу, а мы на пролётке въехали в небольшую берёзовую рощу. Семёныч сидел рядом с возницей, мы с Иваном за их спинами, а напротив нас – доктор и молодой человек. Вдруг дорогу нам преградили трое вооружённых людей. Спросили, кто мы и куда держим путь. После ответа Семёныча, что едут представители Советской власти, троица направила на нас пистолеты, а один из них, видимо, старший, потребовал сойти с пролётки. Семёныч попытался выхватить револьвер, но тут же был сражён выстрелами. Убитым оказался и наш кучер. Вдруг, как из под земли, возник на своей кобыле “кудрявый”. На скаку, спрыгнув с лошади, он начал стрелять по нападавшим разом с двух рук. Такая его ловкость была для меня полной неожиданностью. Мы с Иваном достали револьверы и тоже открыли огонь. Это было что-то ужасное. Гремели выстрелы, свистели пули, кричали раненые. Казалось, никто не выживет в этом аду. Громко вскрикнул доктор, который старался закрыть собой молодого человека. Схватившись за грудь, упал Иван. А мы с “кудрявым” продолжали бить и бить из револьверов. Потом – звенящая тишина. Все трое нападавших были мертвы. Мы потеряли Семёныча, Ивана и кучера. Доктор был легко ранен в плечо, а арестант наш вообще не пострадал, только был сильно напуган. Тела убитых спрятали в придорожных кустах, укрыв срезанными ветками берёз. Добравшись до какого-то городка, обо всём рассказали в местной милиции, там пообещали позаботиться о захоронении наших боевых товарищей. По телефону “кудрявый” дозвонился до Москвы и доложил в ВЧК обо всех наших бедах. Приказано было ждать дальнейших указаний. К вечеру вызвали к аппарату “кудрявого” и, переговорив с начальством, он сообщил мне, что мы практически у цели. На следующий день надо было выехать на Московский тракт и, двигаясь в сторону столицы, у деревни Кресты свернуть на юг. Дальше, спрашивая дорогу у местного населения, надо было разыскать какой-то санаторий для душевнобольных. Название его “кудрявый” мне не сообщил, как он выразился: “В целях сохранения революционной секретности”. Ко времени прибытия нас там уже должны были ждать.

            Через день мы были на месте. Санаторий оказался обыкновенным сумасшедшим домом в несколько обветшалых строений, обнесённых высоким забором. Нас четверых проводили в отдельно стоящий двухэтажный каменный домик, также за высоким забором. Дом охранялся вооружёнными людьми и имел большее сходство с тюрьмой, чем с лечебницей. На какое-то время, пока “кудрявый” с доктором были в кабинете врача, мы остались один на один с арестантом. Видимо, понимая, что скоро мы расстанемся и, скорее всего, навсегда, парень очень сбивчиво, скороговоркой, с трудом подбирая слова, начал благодарить меня за заботу, за всё доброе, что я смог сделать для него за время этого опасного путешествия. Потом он достал из кармана брюк тот самый медальон с портретом женщины. Он сказал, что это подарок самого дорогого ему человека, что это единственная ниточка, связывающая его с прежней счастливой жизнью. Но теперь всё кончено, сохранить этот символ прошлого здесь, конечно же, не удастся. И поэтому пусть он останется в руках достойного и доброго человека. С этими словами парень протянул мне медальон. Я даже не пытался противиться, только пообещал сохранить его и при первой же возможности вернуть. В ответ молодой человек только грустно и как-то обречённо улыбнулся. Похоже, он знал свою судьбу наперёд.

            Затем пришли двое здоровенных мужиков в белых халатах и увели моего невольного друга. Больше нам не суждено было встретиться.

            Наш раненый доктор остался при больнице, а мы с “кудрявым” отправились в Москву, где обо всём, что с нами случилось, доложили одному из заместителей самого Дзержинского. Потом нас обоих отправили в особый отдел одной из армий Южного (его ещё называли деникинским) фронта. В июне девятнадцатого, Василий Петрович Осенев, которого мы называли “кудрявый”, погиб от шального снаряда. Мне повезло дожить до нашей победы. Гражданскую закончил командиром роты. По ранению комиссовался из Красной Армии и вместе с женой, служившей врачом в нашем полевом лазарете, остался в Поволжье, под Царицыном. Жена Ольга работала в инфекционном отделении больницы, а я учился в местном техникуме.

            Потом голод. Обещание, данное М.Ч., я не сдержал. Взял грех на душу и обменял цепочку от медальона на продукты, которые, может быть, помогли нам с Ольгой выжить. От голода я жену спас, а вот от болезни – нет. В двадцать третьем супруга моя умерла от тифа.

            Закончив техникум, перебрался я в Москву (позвал к себе бывший сослуживец). Устроился механиком в типографию “Красный пролетарий”. Вечерами учился в институте. Устроился в общежитии типографии, в этой самой комнате. Годы шли, и я хоть и реже, но всё-таки вспоминал иногда моего арестанта – М.Ч.. Что с ним сталось, жив ли он?

            А на прошлой неделе, вдруг случайно, встретил своего земляка, того самого Попова Михаила, которого последний раз видел в приёмной руководителя ЧК Урала Лукоянова. Зашли в пивную, вспомнили былые годы. И тут он мне рассказал, что на днях к нему домой, в коммунальную квартиру на Мясницкой наведался наш старый знакомый, комиссар Ротенберг. Подробно расспрашивал Михаила о событиях июля восемнадцатого. Сказал, что проводит официальное расследование, так как является ответственным сотрудником НКВД. Главное, пытался выяснить, что сталось с той девицей, которую сопровождала их группа из Екатеринбурга, куда её, в конце концов, доставили. Обещал наведаться ещё раз, уточнить кое-какие вопросы.

            Расставаясь, мы с Михаилом договорились, что в ближайшее время я зайду к нему и мы куда-нибудь сходим, развлечёмся. Кроме всего прочего, товарищ мой давно работал каким-то небольшим начальником в городском комунхозе и обещал помочь мне с жильём.

            Когда же ближайшим субботним вечером я пришёл к нему на Мясницкую, то узнал, что случилось несчастье. Михаил, вроде бы в пьяном виде, по неосторожности выпал из окна четвёртого этажа и разбился насмерть. Событие это трагическое меня очень потрясло и насторожило. И вот, вчера на работе меня пригласили к телефону. Это был комиссар Ротенберг. Знакомым, вкрадчивым голосом он сообщил, что хотел бы встретиться со мной по очень важному делу. Представился сотрудником одного из управлений НКВД. Встречу назначил на конспиративной квартире в самом центре города, на Варварке.

            Я оставляю эти записи, а также предметы, все эти десять лет напоминавшие мне о пережитом летом восемнадцатого в надежде, что рано или поздно их кто-нибудь найдёт и передаст куда следует. Второй, сохранённый мной с гражданской револьвер я беру с собой, так как не знаю, какие последствия для меня может иметь эта встреча”.

            Записи в тетради заканчивались, так как заканчивалась сама тетрадь. Однако был ещё один отдельный листок, на котором тем же ровным, но не очень разборчивым почерком шло продолжение.

            Николай, вдруг ощутив, что в горле у него пересохло, потянувшись через стол, взял графин с водой и сделал несколько жадных глотков.

            “Ну и дела, – разгорячённый от всего прочитанного вслух произнёс Николай. – Бирюльки и огнестрельное оружие – полбеды. А вот что с этим сочинением-то делать? Неужто в самом деле властям передавать?”

            Прервав свои размышления, Николай взял в руки листок и продолжил чтение.

“Сейчас весна двадцать восьмого года. Весь город уже в зелени и цвету, хотя ещё только начало мая. А тогда, в восемнадцатом, был самый разгар лета. Я был молод, вся жизнь казалась впереди. Но революция и гражданская война заставили меня быстро повзрослеть, сделали более жёстким и волевым. Однако надеюсь, я не стал бессердечным и холодным человеком. Конечно, исключительность всего произошедшего десять лет назад не позволяла забыть те жаркие июльские дни и всех, кто был тогда рядом со мной. Я давно уже понял, кто был тот загадочный М.Ч., и могу так же предположить, кем была девушка, которую сопровождали Михаил и его товарищи. Я понял слова Семёныча о том, что революция не воюет с детьми и не мстит тем, чьи руки, по малолетству, не обагрены кровью трудового народа.

            Мне трудно сказать, почему судьбой этих детей так интересуется комиссар Ротенберг, но я уверен, что интерес здесь не только государственный, но и личный. Да и как он, служащий самой могущественной организации страны может не знать, где находятся эти люди? Видимо, это тайна не его уровня, но проникнуть в неё он почему-то очень стремится.

            Я иду на встречу с Ротенбергом с твёрдым намерением не говорить ему ничего определённого и готовлюсь к любому развитию событий. Я почти уверен, что это опасный человек, и он не должен знать ничего о месте нахождения М.Ч.

            Вам же, неизвестный мне товарищ, хочу сообщить всё, что помню.

            Итак, описать точно маршрут нашего движения к психиатрической больнице я действительно затрудняюсь. Но вот как мы выбирались оттуда в столицу, помню хорошо. Место это располагается километров в семидесяти от Москвы. Выезжали мы из посёлка при больнице в девять утра. Солнце светило нам всё время слева по движению пролётки. Проехав, кажется, с десяток километров, оказались мы на железнодорожной станции. Там пролётку мы отправили обратно в больницу, а сами с “кудрявым” стали ждать состав в сторону Москвы. Часов около четырёх пополудни сели в поезд и ещё через четыре часа подъехали к Москве. Состав наш загнали в какой-то тупик, так что, на какой вокзал он должен был прибыть – я не знаю.

            Ещё отчётливо помню, что, двигаясь от больницы к железной дороге, мы проезжали деревню Серово. Хорошо запомнил, потому, что на Урале, рядом с моим родным селом была деревушка точно с таким же названием.

            Вот и всё, что я помню. Заканчивая свои воспоминания, обращаюсь к вам с необычной, может быть, дерзкой просьбой: попробуйте разыскать М.Ч. Не представляю, через сколько лет вы найдёте этот свёрток, что за время тогда будет, какие настанут дни. Но, может быть, проникнуть в эти тайны станет менее опасно, чем сейчас. Ведь годы обязательно что-то меняют в нашей жизни и, в конечном счёте, всегда к лучшему…”

            Записи Андрея Круглова закончились. Положив листок на стол, Николай откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, задумался.

            “… Разыщите молодого человека, найдите М.Ч…” Автор этих пожелтевший страниц, конечно же, не мог и представить, что послание его будет обнаружено через восемьдесят с лишним лет. Участников тех событий давно уж нет в живых. Как наверняка нет в живых и этого загадочного М.Ч.

(продолжение)

Share

Последняя комната – 1

Сергей Кипритиди

Последняя комната

            Всё, изложенное в этой книге, является фантазией и вымыслом автора. Любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Географические названия вымышлены.

            Автор не даёт постраничных сносок, ответы на все вопросы читатель найдёт в интернете.

                                                                        2017 г.

            Всё произошло в одно мгновение, хотя Павлов мог поклясться, что сначала он увидел неяркую вспышку, там, в черноте дверного проёма, откуда раньше ему послышался еле уловимый шорох. Потом сильный удар в грудь. И только после этого – глухой хлопок, почти не слышный в мёртвой ночной тишине. Резкий и сильный удар, как прямой нокаутирующий боксёра, отбросил Николая назад. Уже падая, он автоматически вскинул руку с наганом и нажал на спусковой крючок. Выстрелил не целясь, просто направив револьвер туда, где, как понимал Николай, притаилась беда, откуда исходила смертельная опасность, где сейчас была та неведомая, безжалостная сила, по чьей злой воле уже оборвалось столько жизней.

            На секунду вспышка от выстрела осветила комнату. У самой двери Николай разглядел чей-то расплывчатый силуэт и, быстро прицелившись, вновь нажал на спуск. На этот раз он выстрелил обдуманно, стараясь попасть в своего противника, стремясь не просто остановить его, а желая убить. В этот свой выстрел Николай вложил всю ненависть к этому, в общем-то, незнакомому ему человеку, всё своё презрение к мерзкому существу, руками своего подручного расправлявшегося с теми, кто стоял на его пути. Казалось, он стрелял сейчас не в конкретного человека, а в то зло, которое столько времени манипулировало людьми, вершило их судьбы. И всё это не ради каких-то высоких целей и идеалов, а из элементарной корысти.

            Звук выстрела ещё не стих, а Николай понял, что в этой дуэли он оказался победителем.

Стрелявший первым вскрикнул и, согнувшись, отступил в глубь коридора. Он явно не был готов к такому повороту событий.

            В наступившей вдруг тишине послышались нетвёрдые шаги, медленно удаляющиеся и постепенно затихающие. Затем под грузным телом раненого громко заскрипели деревянные ступени лестницы. Наконец раздался скрежет проржавевших петель входной двери. И затем – тишина.

            Только теперь Николай смог перевести дух. Он смутно понимал, что самое ужасное уже позади, но невероятное волнение от всего пережитого не проходило. Сердце его отчаянно билось, всё тело дрожало как в лихорадке.

            Через несколько минут, всё ещё лёжа на куче мусора, Николай начал приходить в себя и окончательно успокаиваться. Но неожиданно он почувствовал сильное головокружение и понял, что в любой момент может потерять сознание. Нужно было как можно быстрее покинуть это проклятое место. Хотя выстрелы, скорее всего, примут за взрывы петард, но мало ли кого сюда может занести. Эти размышления заставили Николая сделать попытку подняться, но у него ничего не получилось. Он только смог принять сидячее положение.

            Голова продолжала кружиться, мысли путались, набегая одна на другую. Перед глазами всё плыло как в тумане, каруселью мелькали какие-то образы, чьи-то лица.

            – Господи, когда же всё это началось? – вслух произнёс Николай. – Может быть, сто лет назад или совсем недавно?

Да, да, конечно, совсем недавно. Ведь с того дождливого осеннего вечера прошёл какой-то месяц. Целый месяц! Сколько событий произошло, сколько всего случилось…

                                                                        Часть I

Глава 1

            Был самый конец сентября. Невыразительное “бабье лето” протекло совсем незаметно, оставив воспоминание о чём-то пасмурном и ветряном. Лишь один – единственный день выдался солнечным и тихим, но всё же прохладным. В этот погожий день пожелтевшие листья с деревьев не срывало резкими порывами ветра. Они падали как-то нехотя, плавно кружась в воздухе и падая на невысохшую мостовую. Только это и запомнилось.

            Месяц завершался проливными дождями. Они непрерывно шли уже неделю, смывая мощными потоками и эту опавшую листву и, кажется, все воспоминания людей о пролетевшем лете. Каждый житель этого большого города понимал: впереди долгая и непредсказуемая русская зима.

            Был вечер пятницы. Как всегда в этот день, служащие Комитета покидали здание быстро, выбегая на улицу как по сигналу пожарной тревоги. Укрываясь под зонтами, они спешили к ближайшей станции метро, оживлённо переговариваясь, явно радуясь завершению рабочий недели и наступающим выходным.

            Через каких-то полчаса ключи от кабинетов были сданы, коридоры и переходы погрузились в тишину и темноту. Похоже, сам большой старинный дом в Баркасском переулке решил, наконец, отдохнуть, умиротворённо глядя огромными глазницами тёмных окон на проносящиеся мимо автомобили.

           За годы работы в охране Комитета Николай Павлов особенно полюбил эти минуты такого быстрого перехода от достаточно напряжённой, иногда нервной, работы к долгожданному покою и тишине. Суматошный, кажущийся бесконечным день был позади; здание опустело, входные двери и ворота во двор – на замке; наконец-то можно расслабиться. Для начала, хотя бы, снять галстук и расстегнуть ворот форменной сорочки. Конечно, надо ещё дотянуть до утра, до окончания смены, но это уже совсем другое дело.

            – Когда собираешься на обход? – спросил Михаил, второй охранник в смене.

            В этот день обязанности старшего лежали на нём. Соответственно, сегодня была очередь Николая выполнять эту нудную, рутинную, но, в общем-то, необходимую обязанность – обход здания.

            – Через полчасика и пойду, если ты не против, – ответил Николай, взглянув на огромные напольные часы, стоявшие в углу вестибюля.

            Он зашёл в комнату, на двери которой была табличка с надписью “Помещение охраны” и, опустившись на диван, прикрыл глаза. Так Николай просидел несколько минут, размышляя о том, чем необходимо будет заняться в предстоящие три дня отдыха. Получалось, что особых дел, в общем-то, и не было. Надо бы заняться подготовкой машины к зиме – старенькой отцовской “Волги”, но это может и подождать. Машиной Николай практически не пользовался с момента развода с женой.

            Почувствовав, что уже пора, он нехотя поднялся и вышел из комнаты.

            – Ну, счастливого пути, – пожелал Михаил и, протягивая рацию, добавил: – На, Коля, держи связь по ходу дела и надолго не пропадай.

            – Спасибо, друг. Не скучай и не хулигань тут без меня. К утру появлюсь.

            – Э, хорош шутить, – разыграл возмущение Михаил, – я сегодня первым в люлю, так что не больше десяти минут.

            – Постараюсь уложиться в час, – ответил Николай. И, предупредив очередное недовольство со стороны напарника, он закончил: – Ладно, пробегусь как обычно, не боись, дорогой.

            Все охранники прекрасно знали, что обход по так называемому внутреннему периметру занимал обычно не более 15 – 20 минут. Но если не побалагурить хоть изредка по какому-нибудь поводу, то от однообразия роботы можно сойти с ума.

            Скорее всего, поэтому такая полушутливая манера общения сложилась между Николаем и Михаилом с самого первого совместного дежурства.

            “И минуло с тех пор уже четыре года”, – с некоторой грустью подумал Николай.

            Время летит, в апреле ему стукнуло пятьдесят. За плечами военное училище и Академия, неплохой послужной список. А потом вдруг конфликт с начальством, досрочное увольнение в запас с мизерной пенсией и, в конце концов, невероятно популярная в последние годы работа охранником.

            Если добавить недавний развод с женой и не очень тёплые отношения с дочерью, картина вырисовывается весьма печальная.

            На лифте Павлов поднялся на последний, четвёртый этаж и, нажимая на ручки расположенных слева и справа дверей, начал, как говорили охранники, “накручивать круги”.

            Это незамысловатое выражение было обусловлено архитектурной особенностью здания Комитета, которое представляло собой как бы вытянутую букву “о”. На каждом из четырёх этажей коридор делал круг и заканчивался выходом на лестничную площадку с лифтом. Затем по лестнице надо было спуститься ниже и проделать тот же путь по кругу, но уже на другом этаже. Особое однообразие процедуры и было обусловлено именно этим повторяющимся движением по кругу. Нужно было убедиться, что все работники покинули здание, кабинеты закрыты, лишний свет погашен, в туалетах и курилках ничего не течёт и не горит. Работа, с которой справился бы и ребёнок, оплачивалась соответственно.

            Николай помнил, что сегодня необходимо было особенно тщательно всё проверить. Ведь впереди выходные, и если в эти дни обнаружатся какие-нибудь “проколы”, то с их устранением могут возникнуть проблемы. Время обхода, конечно, затянется, но Мишка, как говорится, “поймёт и простит”.

            Наконец Николай спустился в подвал. Это мрачноватое, с низкими сводчатыми потолками помещение, которое Николай называл не иначе как “казематы” нужно было тоже осматривать и проверять.

            Тот же коридор, что и на верхних этажах, только уже, с овальным потолком и множеством проводов, кабелей, труб и трубочек, тянущихся вдоль одной из стен. Трудно было даже предположить, с чем связано такое их количество и для чего они вообще предназначены.

“Движешься будто по отсекам подводной лодки”, – не раз приходило в голову Николаю.

Здание было старинное. Верхняя его часть многократно перестраивалась, а фундамент и этот подвал оставались прежними. На первом этаже в прошлом веке располагались торговые ряды, по большей части рыбные. На этажах кое-где ещё сохранились гипсовые барельефы с изображением морских коньков, налимов, осьминогов и прочих морских обитателей.

            В подвале же, в разное время, что только не скрывалось от глаз людских. И производственные мастерские, и склады, и типография, и общежитие и Бог знает, что ещё за столько-то лет.

            Продвигаясь к финишной точке своего маршрута и открывая одну дверь за другой (в подвале они почему-то не запирались), Николай лишь бегло осматривал помещения, даже не заходя в них. Однако в самую последнюю комнату нужно было зайти обязательно. Она, хоть и была последней, но требовала особого внимания. Там располагалась кладовая, где хранились запасы стройматериалов и инвентарь для уборки территории. Несмотря на строгий запрет, неразлучная троица, состоявшая из сантехника, электрика и дворника здесь иногда втихаря покуривала. Так что лучше было убедиться, что там всё в порядке. Кстати, эта комната, в отличие от других, всегда была на замке. Важно было, отправляясь на обход, не забыть от неё ключ, чтобы потом не тащиться за ним в дежурку. Николай за все годы работы в охране Комитета ключ от кладовки не забывал ни разу. Он от природы был очень собранным, организованным и даже педантичным человеком. Служба в армии только развила и закрепила в нём эти качества.

            Пол в кладовой, в отличие от других помещений подвала, не был выложен плиткой, а оставался деревянным, покрытым очень старым истёртым линолеумом. Про одну сгнившую половицу под этим линолеумом у самого входа в комнату, Николай старался не забывать. Но в этот день, увлечённый какими-то своими мыслями, он о ней всё-таки забыл. Поэтому, широко распахнув дверь и нащупав в темноте выключатель, он щёлкнул им и уверенно шагнул вперёд. Некоторая поспешность в действиях тоже была характерной чертой Павлова.

            На этот раз державшаяся на честном слове половица не выдержала, и нога Николая провалилась куда-то в пустоту. Сохранить равновесие и не упасть ему помогло только то, что правой рукой он всё ещё держался за ручку двери. От души выругавшись, Николай осторожно, чтобы не пораниться о край обломившейся доски, вынул ногу. Сначала, наступая на неё осторожно, а потом всё увереннее, он с облегчением убедился, что она цела.

“Всё рано или поздно кончается. И не только хорошее, но и плохое, – с удовлетворением отметил про себя Николай. – Теперь-то уж точно комендант заменит здесь пол”.

Для верности он решил усугубить картину происшедшего и, взявшись за сломанную доску, рванул её вверх. Дыра увеличилась в размерах, обнажив цементную основу пола, присыпанную какой – то трухой, опилками и свалявшейся пылью. Было там ещё что-то. Посветив мобильником, Николай увидел небольшого размера свёрток, обёрнутый в клеёнку и крест-накрест перевязанный тонкой бечёвкой.

           “Ну вот, повезло, так повезло, – усмехнулся про себя Николай. – Нога цела, да ещё, кажется, клад нашёл”.

            Он вдруг почувствовал, как досада от случившегося с ним минуту назад быстро сменилась вполне объяснимым азартом. Он достал свёрток, прикидывая его вес. С долей разочарования Николай отметил, что тяжёлым его вряд ли можно было назвать.

            “Это явно не золото – брильянты”, – вспомнив известный эпизод из, опять таки, известной комедии, подумал Николай.

            В следующее мгновение ожила рация, ещё один непременный атрибут “путешествия” по зданию.

            – Николай, ну ты куда запропастился? – Голос Михаила звучал почти жалобно. – Не мешало бы перекусить.

            В свои тридцать пять и при росте метр восемьдесят Михаил весил килограммов 150, что было явно выше нормы. Он любил жизнь, а в жизни больше всего любил вкусно поесть. Для него святыми были три вещи: завтрак, обед и ужин. Шутки на этот счёт не приветствовались, поэтому Николай немедленно ответил: “Я уже заканчиваю, сейчас заскочу в раздевалку и лечу наверх”.

            Он быстро запер дверь кладовой, даже не окинув её взглядом, и направился в другой конец подвала. Здесь, рядом с лестницей, ведущей на верхние этажи, располагалась раздевалка охраны. Зайдя в неё, он открыл свой шкафчик, положил на верхнюю полку найденный свёрток и, не задерживаясь, заспешил на пост. Про свою находку он решил ничего напарнику не говорить. Может, это было не по-товарищески, но ему почему-то показалось более целесообразным, чтобы это событие до поры, до времени оставалось в секрете.

            Остаток вечера и часть ночи прошли спокойно. До двух часов Николай пробыл на посту. Удобно устроившись в шикарном кожаном кресле, доставшемся охране по наследству от какого – то начальника, он наблюдал за мониторами и слушал живую музыку, доносившуюся из бара напротив. Иногда музыка заглушалась криками подвыпившей молодёжи, гулявшей в баре и периодически выходившей покурить на улицу. Заведение было не из дешёвых, но народу, и в основном именно молодёжи, всегда было полно. Особенно многолюдно было в пятницу. Заведение это попадало в поле зрения камер наблюдения, и для охранников было некоторым развлечением наблюдать за выходками поддатых юнцов. Николай в таких случаях всегда вспоминал о своей двадцатилетней дочери Юлии. Интересно, чем она живёт, в какой компании, как сейчас принято говорить, тусуется? Они виделись нечасто после развода и разъезда, хотя отношения сохранили вполне нормальные. Просто ритм жизни у них был слишком разным, да и интересы, наверное, тоже.

            Однако этой ночью мысли Николая постоянно возвращались к таинственной находке. Кто оставил этот свёрток, что в нём скрыто и каковы будут последствия для Николая, когда завтра утром он принесёт его домой и вскроет?

            Возможно, знай Николай о всём , что произойдёт с ним в ближайшие недели, он много раз подумал бы: а не стоит ли бросить это послание из прошлого в какой-нибудь мусорный бак, да ещё подальше от дома? Выбросить и спокойно жить прежней, пусть и в серых тонах, но размеренной жизнью. Но в том-то и дело, что даже в ближайшее будущее заглянуть не всегда получается.

            В два часа ночи его сменил Михаил, и Николай отправился на диван в соседнюю комнату. Висевшие прямо над головой электронные часы, щёлкая секундами и минутами, назойливо напоминали о том, что время отдыха тает, а Николай никак не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Изредка впадая в забытьё, проваливаясь в пустоту каких-то разрозненных мыслей, нагромождение образов, воспоминаний и переживаний, он вроде бы отключался, но сознание его продолжало бодрствовать. В голове  как – будто вертелась пёстрая карусель из хорошо знакомых и совсем незнакомых лиц, реальных и воображаемых событий прошлого, настоящего и, возможно, будущего. Когда за окном уже начало светать, усталость всё-таки взяла своё и Николай, наконец, уснул.

            Он проснулся от того, что Михаил настойчиво тряс его за плечо. После коротких часов сна на неудобном, продавленном диване, настроение всё-таки немного улучшилось.

            В течение следующего часа, поочерёдно спускаясь в раздевалку, они привели себя в порядок, переоделись, собрали вещи и были готовы к смене. День был выходной, и, как обычно в такие дни, новая смена приходила пораньше. И на этот раз, не задерживая друг друга, они обменялись обычными в таких случаях напутствиями, пожали сменщикам руки и распрощались. Так что уже в семь часов за спиной Николая и Михаила закрылась тяжёлая дубовая дверь Комитета.

           – Ну что, по пивку? – предложил Михаил, улыбаясь во всё лицо.

           – Нет, друг, что-то я сегодня не в форме, рвану сразу домой, – ответил Николай. Ему было явно жаль оставлять коллегу без компании.

           – Да, видок у тебя и впрямь не очень, – с участием констатировал Михаил. – Ну ладно, тогда до вторника. Бывай.

           – До вторника. Пока, – ответил Николай.

            Кивнув друг другу, они разошлись в разные стороны. Николаю предстояло пешком добраться до метро и проехать полдесятка остановок. Дождь прекратился ночью, и сейчас сквозь посветлевшие и поредевшие облака даже пробивались лучи холодного осеннего солнца. Хорошая погода и то, что смена прошла без особого напряга, предстоящие свободные трое суток – всё это, безусловно, радовало Павлова. Кроме того, в его сумке лежал найденный в подвале свёрток. Так что приподнятое настроение Николая дополнялось вполне объяснимым азартом, желанием поскорее узнать содержимое находки. Наверное, поэтому не совсем отдохнувший Николай направился к метро, шагая бодро и уверенно.

            Впереди был достаточно длинный подземный переход, который и вёл к нужной станции. В выходной день, да ещё рано утром, проделать полсотни метров этого перехода не представляло никакой сложности. В обычные же дни, особенно когда обстоятельства вынуждали возвращаться с работы позже или вообще вечером, Николай вспоминал об этих метрах если не с содроганием, то точно с большим раздражением. Достаточно широкий, но почему-то с очень низким потолком, он постоянно был заполнен массой людей, которые плотным потоком перемещались в обоих направлениях. При этом наряду с движущимися толпами пассажиров были ещё и те, кто толпился у сплошной линии крохотных магазинчиков по одной стороне перехода. Тут и там всегда можно было увидеть группки странного вида юношей и девушек, сидящих на ступеньках или стоящих у стены и, кажется, никогда не покидавших облюбованные ими места. Почему-то именно этот переход прямо перед входом в метро стал пристанищем для городских пернатых, а точнее – голубей. Эти грязные, ужасного вида создания важно, по-хозяйски разгуливали по засиженному до неотмываемости асфальту, что-то там поклёвывая и самодовольно воркуя. Периодически, чаще от какого-нибудь неосторожного движения прохожего, а иногда и без причины, птицы вспархивали, невысоко взлетая и поднимая тучи едкой пыли. При этом постоянно находились сердобольные граждане, которые с умилением на лице голубей подкармливали, как бы назло другим гражданам – нормальным.

            Пестрота и суета, царившая в этом инженерном сооружении, создавали полное впечатление какого-то чайна-тауна. По-русски это место так и называлось. Летом здесь была нестерпимая духота. Зимой же переход наполнялся одновременно пронзительным холодом и сыростью.

            Метро было ещё одним испытанием для Николая. Будучи коренным москвичом, он любил свой город, но столичную подземку называл не иначе как “душегубкой”. Во все времена оно считалось красивейшим в мире, но лично у Николая складывалось впечатление, что всё мастерство и талант создателей и нынешних хозяев столичной подземки были направлены на то, чтобы людям в ней было некомфортно. Николай как-то с радостью узнал, что были пущены новые, более современные поезда с кондиционерами. С тех пор минул уже год или полтора, однако проехаться в этих новых вагонах ему так и не довелось.

            Ранним субботним утром в метро было даже прохладно. Павлов без труда нашёл свободное место и сел, пристроив на коленях свою объёмистую сумку. На диване напротив все места были заняты. Пятеро пассажиров сосредоточенно занимались своими гаджетами, отрешённо глядя в их экраны. Шестой мужчина лет за шестьдесят, довольно неопрятно одетый, в огромных наушниках, сидел, прикрыв глаза. Видимо, он что-то слушал. “Если музыку, – подумал Николай, наблюдая за мужичком, – то очень интересно, какую?”

            Сам Николай в общественном транспорте никогда не читал, не разгадывал кроссворды, не пользовался мобильным и, уж тем более, не спал. Чаще всего он о чём-нибудь размышлял; просто думал о своём в эти минуты движения, но без движения. А ещё он любил наблюдать за окружающими, изучать их. Правда, со стороны это могло показаться несколько странным: сидит вполне себе нормальный мужчина и почему-то внимательно присматривается к людям вокруг. Зачем он это делает, что его в них так заинтересовало? Но Николай считал это вполне естественным и правильным, хотя он и старался особенно не демонстрировать свой интерес к окружающим. И, всё-таки, как не заметить, не обратить внимание, например, на какого-нибудь улыбающегося толстощёкого малыша на руках у заботливых родителей или на пожилую пару, сидящую напротив, взявшись за руки и нежно глядящих друг на друга. И уж тем более, как можно не остановить свой взгляд на красивой, яркой женщине? Как тут не порадоваться, что есть на свете такие, и не где-нибудь, а в твоём городе, в этом метро, в одном с тобой вагоне. И как глупо – жить среди людей и не видеть их, тем более, не замечать красоту рядом с собой.

            – Следующая станция – “Прохоровская”, – приятным баритоном сообщил диктор.

            Николай, как он это делал всегда, заранее поднялся и подошёл к двери. Вагон уже был заполнен пассажирами, некоторые из них стояли. Место Николая тут же заняла какая-то девушка в платке, длинной тёмной юбке и с маленькой толстой книжицей в руках. В утренние часы по субботам и воскресеньям таких девушек, женщин и старушек было много. Нетрудно догадаться, что это верующие едут помолиться в свои храмы.

            “Вопрос только в том, – задумался Николай, – почему это были особы исключительно женского пола? И почему у этих женщин всегда такое грустное, если не скорбное выражение лиц? Ведь, кажется, что вера должна приносить людям радость, просветление, надежду, вселять уверенность в непременной победе добра над злом”. Следовательно, как предполагал Николай, и вид верующего человека, по идее, должен быть более счастливым, несмотря ни на какие проблемы и неприятностям.

            В уже открывающейся двери вагона промелькнуло отражение девушки, читавшей Библию. И, вроде бы, она улыбалась. В крайнем случае, Павлову так показалось. Не обернувшись, чтобы не разочароваться, он ступил на платформу и зашагал к эскалатору.

            Поднявшись наверх, Николай оказался совсем рядом со своим домом. Расположенное почти в центре города, это шестиэтажное строение выделялось среди приютившихся рядом пятиэтажек хрущёвских времён. Дом Николая строили в послевоенную эпоху Сталина. Квартира досталась ему от деда с бабкой. В той, которая принадлежала его родителям, сейчас жили бывшая жена с дочерью. Слава Богу, в жилищном вопросе, как известно, портившем многих жителей столицы, у Павлова проблем не было. До дома было буквально рукой подать. Поэтому уже через пару минут Николай открывал электронным ключом тяжёлую железную дверь своего подъезда. Не пользуясь лифтом, он поднялся на третий этаж и, наконец, преступил порог своей квартиры. Квартиры, в которой прошло детство Николая. Его родители были инженерами – гидроэнергетиками и практически постоянно находились в загранкомандировках. Поэтому воспитание сына было поручено родителям отца.

            В послевоенные годы строили основательно и масштабно, так что двухкомнатная квартира Николая была очень просторной, с высокими потолками; светлыми, в два окна, гостиной и спальней, просторной кухней и большим балконом с двумя каменными шарами по углам ограждения. Одним словом, для одного Николая это были настоящие хоромы. Квартира была обставлена весьма старой мебелью, которая, однако, могла прослужить ещё не один год. Консервативного по своей природе Николая это вполне устраивало. Сейчас такие шкафы, диваны, столы и стулья уже не делают. А резной буфет из карельской берёзы, с ножками в виде лап какого-то животного, был вообще настоящим произведением столярного искусства. Дед с бабкой очень заботливо относились ко всему в доме, но этот буфет просто лелеяли. С годами чувства Николая к своим старикам стали притупляться, один за другим они давно уже ушли из жизни, но их трепетное отношение к этому предмету мебели странным образом передалось и ему. Он любил этот буфет как некоторые любят своих домашних питомцев – кошек или собак.

            Он снял верхнюю одежду, сменил ботинки на домашние тапочки и с сумкой в руках прошёл на кухню. Здесь Николай, даже не осознавая, зачем он это делает, расстелил на большом обеденном столе газету и сел на стул. Затем он достал из сумки найденный свёрток и, инстинктивно ещё раз взвесив его на ладони вытянутой руки, положил перед собой на газету.

            Странно, но желание поскорее узнать, что же в нём, не покидавшее его всё это время, вдруг куда-то испарилось. Николай откинулся на спинку стула, сосредоточенно смотрел на завёрнутое в старую клеёнку что-то и никак не мог решиться узнать, что же это. Посидев так несколько минут, он встал, подошёл к холодильнику и, достав из него бутылку водки, налил и залпом выпил добрых полстакана. Закусить под рукой ничего не нашлось, и Николай просто сделал большой глоток воды прямо из стоявшего на столе графина. Он снова сел за стол и вынул из заднего кармана джинсов выкидной нож. Лезвие, выброшенное мощной пружиной, громко лязгнуло. Одним движением руки Николай перерезал шнурок, которым был перевязан свёрток. Развернув явно старую, на матерчатой основе клеёнку, первое, что он увидел, была сложенная вдвое ученическая тетрадь, с похожими тетрадями и сам Николай когда-то ходил в школу. Внутри этой тетради было ещё три предмета, завёрнутые в какие-то тряпки. Что было первым и самым большим из этих предметов, Николай понял, едва взяв его в руки. Не нужно было иметь опыт военного человека, чтобы понять, что это – пистолет. Точнее это был офицерский наган, на воронёной стали которого было выбито: “Тульский Импер. Петра велик. оруж. заводъ” и год выпуска – 1915. В другой тряпке были завёрнуты несколько патронов к нему, характерных именно для этого типа револьверов, т.е. с утопленной в гильзе патрона пулей. Откинув дверцу барабана и убедившись, что он пуст, Николай несколько раз нажал на спусковой крючок. Курок с ощутимой силой столько же раз ударил по бойку. Револьвер, похоже, был в отличном состоянии. А вот патроны, сохранили ли они свою боеспособность – это вопрос. Николай невольно поймал себя на мысли, что рассуждает как чисто военный человек, т.е. думает не о том, куда бы выбросить поскорее этот револьвер, а может ли этот “подарок из прошлого” стрелять, не утратил ли он свою боеспособность.

            Было что-то ещё, завёрнутое в пропитанную оружейной смазкой и пылью, тряпку. Развернув её, Николай увидел, что это был дамский носовой платочек, возможно шёлковый, отороченный по краям посеревшими от времени кружевами. Внутри него был предмет, точное название которого Николай не знал. Он сразу окрестил его медальоном, хотя правильнее это украшение могло называться кулоном или подвеской, миниатюрой или ещё как-нибудь. Размером, чуть больше пятирублёвой монеты, только овальная, выполненная из белого металла, эта вещица, даже пролежав Бог знает сколько лет в сыром, пыльном подвале, не утратила своей красоты и изящества. На лицевой стороне, на камне или фарфоре, был изображён портрет какой – то женщины с гордым профилем. Портрет обрамляли прозрачные, достаточно крупные камни. Николай насчитал их шестнадцать, и у него не было не малейшего сомнения в том, что это бриллианты. В верхней части медальона имелось колечко, видимо, для цепочки или шнурка. На обратной стороне – витиеватая гравировка. Надпись можно было прочитать без увеличительного стекла, и Николай прочёл: “Любимому А. от любящей М. в день десятилетия”. Стояла дата – 30 июля 1914 г. Было ещё что-то, наверное, клеймо мастера, но без лупы разобрать, что там выбито, было невозможно. Вещица была явно очень дорогая. От неё так и веяло каким-то необыкновенным благородством и изяществом. Глядя на медальон, забывалось, в каких условиях он провёл столько времени. Казалось, это украшение, только что взяли с туалетного столика, где хозяйка или хозяин оставили его на ночь. Что за женщина изображена на медальоне, кто скрывается за инициалами “А” и “М”? “Возможно, ответ на этот вопрос можно найти в ученической тетради”, – предположил Николай.

(продолжение)

Share